Обычай страны - Эдит Уортон

книг, поскольку никогда их не открывала. Скорее, это были странные отголоски красноречия ее деда-проповедника. Однако в своих кратких, бесцветных письмах она повторяла одни и те же унылые утверждения одними и теми же бедными словами. У нее все хорошо, она «наносит визиты» вместе с Бертой Шэллум, ужинала с мистером и миссис Джим Дрисколл, или Мэй Беринджер, или Дикки Боулзом, погода слишком прекрасна или слишком ужасна; вот и все новости. На последней странице она выражала надежду, что Пол здоров, и просила поцеловать его, но не высказывала никаких пожеланий по поводу ухода за ним и не спрашивала, чем он занимается. Оставалось лишь предположить, что, зная, в каких он хороших руках, она считала подобную озабоченность излишней; именно так Ральф и сказал матери.

– Конечно, она не волнуется за мальчика – с чего бы? Она знает, что он счастлив и всем доволен с тобой и Лорой.

На что миссис Марвелл серьезно ответила:

– Когда будешь писать, непременно передай, что я не стану надевать ему тонкое белье, пока дует восточный ветер.

Что касается благополучия мужа, единственным упоминанием о нем со стороны Ундины служило неизменное выражение надежды, что с ним все в порядке: слова были одни и те же, и Ральф знал, где именно на третьей странице их искать. В постскриптуме она иногда просила рассказать ее матери о новом методе укладки волос или покроя юбки; как правило, это был самый красноречивый фрагмент письма. Он не мог сказать, что эти послания доставляли ему удовольствие; однако если их не было, он скучал по ним так, словно они давали ему все, чего он желал. Иногда, держа в руках голубую или лиловую бумагу, он представлял себе, как сжимает руку жены, как его окутывает ее свежий, юный аромат: сентиментальное разочарование исчезало, поглощенное остротой физических ощущений. При другом настроении ему достаточно было прочесть лишь первую и последнюю строчки письма; тогда пустыня бессмысленных фраз в середине исчезала, оставляя лишь видение их соединившихся имен – мистическую нить, завязанную ею самой. Или же он видел ее перед собой склонившейся над письменным столом, нахмуренной и слегка румяной. На ее волосах играли блики света, она чуть выпятила губу, сочиняя письмо, и этот образ был чудовищно реален, как образы из сна на грани пробуждения. Порой, читая ее письмо, он просто чувствовал, что хотя бы в момент написания она была с ним. Но в одном из последних она написала (в качестве извинения за большую кляксу и бессвязное предложение): «Все тут разговаривают со мной одновременно, и я уже не знаю, что пишу». То письмо он бросил в огонь…

Минуло несколько недель, и письма стали приходить все реже; по прошествии двух месяцев они совсем прекратились. У Ральфа вошло в привычку ждать их в те дни, когда разносили заграничную почту, и после нескольких недель без единого письма он начал придумывать предлоги, чтобы пораньше уйти из конторы и поспешить на Вашингтон-сквер, где в почтовом ящике мог обнаружиться большой темный конверт с на удивление невнятно написанным адресом.

На краткий миг отъезд Ундины дал ему почувствовать себя свободным: на том этапе их отношений любая перемена принесла бы облегчение. Но теперь, когда ее не было, он знал, что она никогда по-настоящему не оставит его. Его чувства к ней изменились, но до сих пор управляли им. Он видел в ней слабость, но чувствовал и силу: силу юности и физическое сияние, которые окутывали его несбывшиеся мечты, как ее аромат окутывал ее письма. Обдумывая четыре года брака, он спрашивал себя, приложил ли он все усилия для того, чтобы пробудить ото сна ее не до конца окрепший дух. Возможно, поначалу он ждал от нее слишком многого, а потом стал слишком равнодушен? В конце концов, она еще так юна; возможно, щедрость его любви сама по себе приостановила ее рост, сделала ее пленницей узкого круга фривольных иллюзий. Но за последние месяцы он стал по-настоящему взрослым мужчиной, и когда она вернется, он сумеет поднять ее на вершины своего опыта.

Так он рассуждал день за днем, пока спешил назад на Вашингтон-сквер; но, открыв дверь, окидывал взглядом прихожую и не видел письма на столе, и его иллюзии чахли на корню. Она не писала. И не думала писать. Они с мальчиком уже не были частью ее жизни. Когда она вернется, все будет как прежде, с той лишь пугающей разницей, что она распробовала новые удовольствия и он ничего не сможет дать ей взамен. Затем очередная доставка почты из-за рубежа возвращала ему надежду, и он спешил домой, выдумывая новый повод ждать письма…

Неделю за неделей его бросало от надежды к отчаянию, и наконец, не выдержав напряжения, он послал ей телеграмму. Пришел ответ: «Очень хорошо с любовью напишу», но обещанного письма он так и не получил…

Ральф продолжал работать, даже прошел через стадию бурной энергии. Но смятенная юность внутри него боролась за жизнь. Неужели это конец? Неужели он весь свой век потратит на бесполезную, унылую рутину? Конечно, прозаический ответ заключался в том, что никакая духовная катастрофа не меняла финансового положения. Он должен и дальше работать ради жены и ребенка. В любом случае теперь он будет работать в основном ради Пола, а значит, должен действовать на своих условиях и в соответствии с семейными принципами «честности». Он больше ни за что не станет заниматься сделками, подобными той, что заключил с Моффатом. Даже сейчас он не был уверен в ее сомнительности, но поскольку он инстинктивно обратился за помощью к мистеру Спрэггу, а не к деду, значит, что-то с ней было не так.

Партнеры, не мешкая, получили прибыль от внезапной вспышки его активности, а работы у него меньше не стало. Мало того, что он был самым молодым сотрудником фирмы и самым новым ее приобретением, но он еще и меньше всех приумножил ее доходы. Работал он больше всех, выходные по мере приближения лета брал все реже, и ему все менее охотно их давали. Партнеры наверняка знали, что у него финансовые трудности и он не может себе позволить уйти в отпуск. Его «заставляли вкалывать», и он это понимал и терпел, потому что иначе рисковал лишиться работы. Но долгие часы однообразной рутины сказывались на его активном теле и недисциплинированных нервах. Слишком поздно начал он подвергать себя умерщвлению духа и плоти, свойственному жизни обыкновенного работника; и после долгих тоскливых дней в конторе вечера за игрой в вист у деда не