Обычай страны - Эдит Уортон

ужин в «Нуво-Люксе» или «Кафе де Пари», короткая пьеса в Театре Капуцинов или варьете, а затем – потому что ночь «так прекрасна» и жалко было бы тратить ее впустую – быстрый, аж дыхание перехватывает, полет назад в лес, поздний ужин в одном из расцвеченных фонарями ресторанчиков или, при плохой погоде, захватывающая прогулка по местам, где не должны показываться «леди», а значит, можно иногда почувствовать себя их противоположностью – ну не волнительно ли?

Наслаждаясь этим разнообразием, Ундина сравнивала его с бледной монотонностью прошлых лет. Больше всего ее оскорбляло первое лето после свадьбы, европейское лето, которым она не сумела насладиться из-за собственного невежества и извращенных представлений Ральфа об отдыхе. Тогда они были свободны, ребенок не мешал их передвижениям, денежные трудности еще только начинались, жизнь была свежа и блистательна, а ей пришлось потратить время на череду дурно пахнувших итальянских городов. За это она по-прежнему больше всего злилась на мужа; а теперь, когда спустя четыре года мелких домашних неурядиц ей представился новый шанс, он хотел вновь вернуть ее в рабство!

К подобным размышлениям ее склонили два доставленных утром письма. Одно от Ральфа – для начала он напомнил ей, что вот уже несколько недель не получал от нее ни строчки, а затем свойственным ему добродушно-укоризненным тоном указал, что с момента ее отъезда отток кредитных средств постоянно увеличивается. «Я хотел, – писал он, – чтобы ты как следует повеселилась на деньги, которые я заработал прошлой весной, но не думал, что ты так быстро их потратишь. Постарайся вернуться домой, не оставив после себя слишком много счетов. Твоя болезнь и болезнь Пола обошлись нам дороже, чем я думал, а Липском потерпел неудачу на Уолл-стрит и до сих пор не оплатил первый квартал…»

Вечно одно и то же занудство! Разве она виновата, что они с мальчиком болели? Или что Гарри Липскома ожидал неудачный «поворот» на Уолл-стрит? Казалось, Ральф не думал ни о чем, кроме денег: бизнес его явно испортил. А поскольку ему все же удалось добиться успеха на этом поприще, почему бы ему не обратиться вновь к литературе и не попробовать все-таки написать роман? Прошлой зимой Ундину ошеломили суммы, которые, как утверждал приглашенный на ужин редактор известного журнала, мог заработать успешный романист. Она впервые заметила, что литература входит в моду, и тут же решила, что было бы очень интересно и оригинально, если бы они с Ральфом достигли процветания благодаря его таланту. Она уже вообразила себя женой прославленного автора в «художественных» платьях, в гостиной с готическими гобеленами, тускло освещенной свечами в алтарных подсвечниках. Но когда она предложила Ральфу написать роман, тот со смехом ответил, что его мозг продан фирме и, когда он приходит вечером домой, в бензобаке пусто… А теперь он хочет, чтобы она через неделю отправилась домой!

Другое письмо возмутило ее еще больше. В нем Лора Фэйрфорд призывала ее вернуться и позаботиться о Ральфе. Она писала, что он перерабатывает и грустит, а мать с сестрой, пусть и не хотят вмешиваться, все же чувствуют, что должны убедить Ундину вернуться к нему. Последовали неприятные, назойливые подробности. По какому праву Лора Фэйрфорд навязчиво напоминает ей об обязанностях супруги? Вне всякого сомнения, Чарльз Боуэн отправил домой подробный отчет – не забавно ли, что миссис Фэйрфорд критикует поведение невестки на основании сведений, полученных из такого необъективного источника? Ундина отвернулась от окна и упала на заваленный мягкими подушками диван. Ее охватила приятная усталость – следствие поездки в деревню, куда они с миссис Шэллум отправились в компании Раймона де Шелля, чтобы провести ночь в замке старого маркиза. Часом ранее, когда спутники оставили ее на пороге отеля, она почти дала обещание поужинать с ними в Булонском лесу, и теперь, отдыхая на подушках, прогнала тревожные мысли и сосредоточилась на более важном вопросе: что ей надеть.

Яркие недели парижской весны впервые открыли перед ней искусство жизни. От экспертов, научивших ее моделировать изгибы фигуры и смягчать дерзкий, свободный взгляд оттеняющим карандашом, до ловких торговцев всеми возможными удовольствиями – театров и ресторанов, зеленых цветущих пригородов, всего сияющего, непостоянного спектакля дней и ночей, – каждое зрелище, каждый звук, каждое слово сплотились, чтобы очаровать ее чувства и сделать вкус более тонким. И наиболее мощное влияние на нее оказывала растущая дружба с Раймоном де Шеллем.

Шелль, сразу же весьма заинтересовавшийся ею, не просто выказал охоту принять участие в хаотичных перемещениях компании Ундины, но и показал ей другое, еще более блистательное существование, жизнь недоступного «предместья», первые соблазнительные намеки на которую достигли ее совсем недавно. До сих пор она считала, что Париж существует ради чужестранцев, что его коренные обитатели – лишь скрытый фундамент ослепительных отелей и ресторанов, где веселились ее соотечественники. Но недавно она прослышала о других американках, тех, что вышли замуж за французских аристократов и вели за высокими стенами домов на другом берегу Сены, некогда казавшихся ей грязными и унылыми, жизнь, по сравнению с которой ее собственная представлялась такой же блеклой, как в Мили-Хаусе. Ее вывело из себя открытие, что к этой неприступной группе принадлежала мисс Уинчер, когда-то отравившая ей далекое лето в Поташ-Спрингс. Ей было тем более неприятно узнать старую соперницу в маркизе де Трезак, так часто появлявшейся на страницах светской хроники Парижа, поскольку опыт последних лет научил Ундину смотреть на Нетти Уинчер как на старомодную девицу, на которую в Нью-Йорке никто бы не обратил внимания.

Все приобретенные ценности вновь подверглись пересмотру, и оказалось, что мисс Уинчер владела ключом к успеху, который пока не попал в руки Ундины. Осознание, что другие равнодушны к тому, что она считает важным, удешевляло все ее нынешние удовольствия. Ее желания с новой силой обратились в другую сторону. Сейчас она хотела задержаться в Париже, продолжить флиртовать с Шеллем и таким образом отстраниться от соотечественников и войти в закрытые для них двери. Привлекал ее и сам Шелль: она считала его «милым», как когда-то Ральфа. Разборчивость и утонченность сочетались в нем с очаровательной иностранной живостью. Однако ценнее всего была его способность вызывать ревность Ван Дегена. Ундина достаточно хорошо знала французские обычаи и понимала, что увлечение Шелля вряд ли как-то повлияет на ее будущее, но Питер беспокоил ее своей излишней самоуверенностью. Она ценила внимание других мужчин как способ подстегнуть его страсть.

Ундина хотела заставить Ван Дегена четко выразить свои намерения. Случай Индианы Фраск, чье блестящее замужество недавно задокументировали во всех подробностях газеты двух континентов, произвел на него меньшее