Обычай страны - Эдит Уортон

взглядом к соседнему столику, где Ундина Марвелл усаживалась рядом с Питером Ван Дегеном в компании мистера и миссис Харви Шэллум, прекрасной миссис Беринджер и десятка других ньюйоркцев.

Устроившись, она узнала Боуэна и улыбнулась ему. Одета она была проще, чем обычно, и розовый свет, согревая ее щеки и играя на волосах, придавал лицу нежную свежесть, какой Боуэн на нем раньше не видел. Он всегда считал ее красоту слишком очевидной, слишком расцвеченной яркостью американского воздуха, но сегодня ее будто осенило крылом поэзии, тень которой замерла в ее глазах.

Судя по взгляду Шелля, она произвела на него схожее впечатление.

– Ваши соотечественницы, по нашему мнению, не всегда отличаются истинной красотой – они производят впечатление, не имея для этого нужных черт. Однако в данном случае… Вы сказали, вам знакома эта леди?

– Да, это жена моего старого друга.

– Жена? Она замужем? Ну вот опять, как странно! Ваши юные девы выглядят такими опытными, а замужние дамы иногда кажутся такими… незамужними.

– Так часто бывает – в наши-то дни, когда существует развод!

Интерес собеседника возрос.

– Ваша знакомая в разводе?

– О нет, боже упаси! Миссис Марвелл не так давно замужем. К тому же это старомодный брак по любви.

– А кто из них муж?..

– Его здесь нет. Он в Нью-Йорке.

– Лихорадочно увеличивает и без того чудовищное состояние?

– Нет, не сказать, чтобы чудовищное. Богатыми Марвеллов не назовешь, – сказал Боуэн, посмеиваясь над расспросами француза.

– И он позволил такой блистательной штучке отправиться в Париж без него – к тому же в компании краснолицего джентльмена, столь ясно осознающего свои преимущества?

– Мы ничего не «позволяем» своим женщинам. Не думаю, что нам так уж ценны принудительные добродетели.

Собеседника это развеселило.

– Если вы настолько равнодушны, то почему же у вас до сих пор существует устаревший институт брака?

– О, он все еще приносит пользу. Без него нельзя развестись.

Шелль снова рассмеялся; но его блуждающий взгляд все время возвращался в ту же точку, и объект наблюдений, как показалось Боуэну, не мог этого не заметить. Компания Ундины была одной из самых оживленных в зале: американский смех заглушал музыку оркестра, а американские туалеты затмевали более скромные наряды за другими столиками. Ундина вошла в том же настроении, что ее друзья, но Боуэн видел, что, заметив, как его собеседник наблюдает за ней, она напустила на себя какой-то нежно-рассеянный вид. Его восхищало ее умение приспосабливаться, помогающее эффектно выделяться на фоне шумного веселья своей сдержанностью.

Они приветствовали друга со всей внешней теплотой, но она вряд ли хотела бы, чтобы Боуэн с ней заговорил. Она, очевидно, ужинала с Ван Дегеном и ни в коем случае не пожелала бы, чтобы об этом узнали критики с Вашингтон-сквер. Поэтому Боуэн удивился, когда, собравшись покинуть ресторан, услышал приветствие Питера.

– Мое почтение! Погодите-ка! Когда вы приехали? Миссис Марвелл с нетерпением ждет новостей с родных полей.

Улыбка Ундины это подтвердила. Она желала знать, давно ли Боуэн покинул Нью-Йорк, когда в последний раз видел ее малыша, как тот выглядел и удалось ли убедить Ральфа по субботам навещать Клэр, чтобы кататься на лошадях и играть в теннис. А как милая Лора – все ли у нее хорошо? Пол сейчас с ней или еще у бабушки? Все они совсем не умеют писать письма, да и сама она тоже. Ундина рассмеялась, признаваясь в этом. Когда Ральф в последний раз писал ей, решения по этим вопросам еще не были приняты.

Пока она улыбалась Боуэну, он заметил, что она то и дело косится на его спутника; когда обедающие собрались перейти в сад, где подавали кофе, она сказала с нежной улыбкой:

– Прошу, пойдемте с нами – я еще не обо всем расспросила.

Ван Деген повторил просьбу, и Боэун, которого развеселила уловка Ундины, вскоре представил ей Шелля и вместе с ним присоединился к гостям на террасе. Дождь кончился, и под ясным вечерним небом раскинулись зеленые просторы ресторанного дворика, искусно скрывавшие его узкие границы. Большая компания Ван Дегена заняла целых два стола на террасе, и Боуэн отметил ловкость, с которой Ундина, поручив его заботам миссис Шэллум, умудрилась увести Раймона де Шелля за соседний столик. Воздействие этой хитрости на Ван Дегена, также оказавшегося в компании миссис Шэллум, было еще более заметно. Бедняга Питер выплеснул свое раздражение на официанта и громко раскритиковал холодный кофе и плохие сигары; а Боуэн, ведомый не только любопытством стороннего наблюдателя, задумался, не в этом ли истинная причина поведения Ундины. Он всегда отвечал улыбкой на опасения миссис Фэйрфорд за домашний покой Ральфа, считая Ундину слишком здравомыслящей, чтобы отказаться от преимуществ положения замужней дамы; но теперь его осенило: возможно, она углядела более крупные возможности. При мысли об этом Боуэн испытал боль, которую испытывает любой исследователь человеческой природы, когда социальные перемены вносят хаос в традиционные представления: ему давно было ясно, что бедняга Ральф – пережиток прошлого, следовательно, ему суждено пойти ко дну в любом конфликте с нарастающими силами.

ХХ

Примерно шесть недель спустя Ундина Марвелл стояла у окна, улыбаясь возвращенному ей Парижу.

Гостиная ее апартаментов, как обычно, ломилась от цветов, мягких подушек и красивых абажуров, создавая обманчивое впечатление стабильности; и за последние несколько недель она действительно почувствовала, что жизнь, которую она ведет теперь, никогда не закончится. Идеальное исполнение всех ее желаний!

Окидывая взглядом многолюдную улицу, на которую свет летнего солнца ложился, словно румянец удовольствия, она ощущала естественное родство с яркой, безмятежной свободой, выражавшееся во всей этой сцене. Два дня ее не было в Париже, и после недолгого отсутствия раскинувшийся перед ней вид казался богаче и насыщеннее. Она наслаждалась всеми материальными деталями: чередой авто, великолепными магазинами, новизной и дерзостью женских туалетов, яркими красками цветочных тележек, аппетитными витринами фруктовых лавок, даже пестрыми птифурами за окнами кондитерских – всем поверхностным блеском и неистребимым разнообразием парижских улиц.

Вид, представший глазам Ундины, олицетворял ее первую пробу настоящей жизни. Каким скудным, каким голодным казалось прошлое в сравнении с изобилием настоящего! Шум, толпа, разнообразие перед глазами символизировали яркость и движение ее жизни. Каждая минута была полна радостного возбуждения. Все казалось увлекательным: долгие часы торга и споров с модистками и ювелирами, беготня по синематографам или продолжительное посещение нового шляпника, полуденная прогулка на авто по тенистому пригороду, где на многолюдной террасе над Сеной можно было быстро проглотить чай, музыку и закат, ураганное возвращение домой через Булонский лес, чтобы переодеться к ужину и вновь отдаться вечерним развлечениям,