Обычай страны - Эдит Уортон

возможность пройтись с Полом по магазинам, Ральф больше не оставлял сына одного и в дальнейшем проводил субботы вместе с ним в душном сумраке «Малибрана». Со Спрэггами почти невозможно было разговаривать. С тестем Ральф мог поговорить о делах в конторе, но в гостиной отеля мистер Спрэгг вечно пребывал в задумчивом молчании, нарушая его лишь изредка замечаниями вроде: «Ну-ну», обращенными к внуку. Что до миссис Спрэгг, Ральф вообще не помнил, чтобы когда-либо разговаривал с ней, кроме того далекого дня, когда впервые явился в «Стенториан», где в отсутствие Ундины его принимала ее изумленная мать. Тогда миссис Спрэгг была так удивлена встречей, что сделалась весьма красноречива; но когда Ральф стал членом семьи, не перестав при этом казаться незнакомцем, это как будто бы навсегда избавило ее от необходимости утруждать себя поиском общих тем.

Она неизменно задавала лишь один вопрос: «Вы что-нибудь слышали об Унди?» Ответить на него было легко, пока от жены приходили редкие письма; но наступила суббота, когда в висках у него застучала кровь, ведь уже четвертую неделю подряд ему приходилось под пристальным взглядом миссис Хини выдавливать из себя:

– Нет, и в этот раз тоже… Может, я потерял письмо…

В этот момент мистер Спрэгг, молча смотревший в потолок, перебил жену и спросил про недвижимость в Бронксе. Ральф заметил, что после этого миссис Спрэгг перестала задавать вопрос, и понял, что тесть, догадавшись о его смущении, постарался избавить Ральфа от неприятных разговоров.

До сих пор Ральфу не приходило в голову задумываться о том, не скрывается ли под щедрой ленивой маской иронии мистера Спрэгга какая-никакая деликатность чувств. Этот инцидент сблизил мужчин. Миссис Спрэгг, конечно, была напрочь лишена деликатности, но в ее простоте не было злобы, и Ральфу нравилось, как смиренно она принимает ухудшение своего положения. Иногда, сидя с этой одинокой, примитивной парой стариков, он задумывался, откуда взялись ненасытные амбиции Ундины: все, что казалось ей важным и значимым, так же далеко отстояло от восприятия жизни ее родителями, как ее нетерпеливая алчность – от их пассивного стоицизма.

Как-то жарким днем в конце июня Ральф вдруг задумался о том, в городе ли еще Клэр Ван Деген. Дней десять назад она ужинала на Вашингтон-сквер, и он помнил, как она сказала, что отправила детей на Лонг-Айленд, но сама собиралась оставаться в городе, пока жара не станет непереносимой. Она ненавидела большой претенциозный дом на Лонг-Айленде, устала ездить весной в Лондон и Париж, где на каждом шагу встречались лица, набившие оскомину зимой, и заявила, что Нью-Йорк ранним летом – единственное место, где можно отдохнуть от ньюйоркцев… Она так забавно представила дело – и вполне в ее было духе идти против привычек своего круга; но ее жизнь подчинялась порыву, и никто не знал, долго ли у нее продержится то или иное настроение.

Ральф сидел в конторе. С улицы горячими волнами накатывали шум и слепящий свет бесконечного дня, и его вдруг посетило видение ее сумеречной гостиной. Весь день оно манило, как мираж источника манит изнуренного жаждой скитальца. Он буквально жаждал ее общества, звука ее голоса, простора и роскошной тишины вокруг нее.

Возможно, этот образ не отпускал его оттого, что в этот день затылок его буравила непрекращающаяся боль, будто спиралью с каждым поворотом вонзавшаяся все глубже, а цифры балансового отчета скакали туда-сюда перед глазами, словно черти. Уже давно он не желал ничего так сильно, как сейчас хотел быть с Клэр, слышать ее голос; как только он выжал из себя дневную норму работы, тут же позвонил в особняк Ван Дегенов и узнал, что она еще в городе.

Приспущенные навесы над окнами ее личной гостиной отбрасывали мерцающую тень на старые шкафчики, трюмо и бледные цветы в расставленных по комнате бронзовых и фарфоровых вазах. Вкусы Клэр были не менее капризны, чем ее настроения, и эта комната не сочеталась со всем остальным домом. Имелась там еще одна гостиная, которую она теперь называла творением Питера, хотя Ральф знал, что и она приложила руку к ее созданию. Это была помпезно украшенная комната, где над золоченой мебелью, почти не использовавшейся, возвышался ее портрет кисти Поппла. Неудивительно, что сегодня она велела провести Ральфа другим путем и, не став подвергать его пребыванию в той броской гостиной, ловко приспособила собственный образ к более строгому фону. Она сидела у окна в простом, легком платье и читала. Когда он вошел, она лишь положила палец между страниц и взглянула на него.

То, как она приняла Ральфа, навело его на мысль, что резкость и неугомонность так же противны ее истинной сути, как позолоченная гостиная. Это тихое создание и есть настоящая Клэр, та самая Клэр, которая когда-то едва не досталась ему и, казалось, хотела, чтобы он знал: она никогда полностью не принадлежала никому другому.

– Почему ты не дала мне знать, что еще не уехала из города? – спросил он, присев на угловой диван возле ее стула.

Ее мрачная улыбка стала шире.

– Надеялась, что ты придешь и сам убедишься.

– С тобой не угадаешь…

Он осматривал комнату, рассеянно наслаждаясь бледными тенями и пятнами насыщенного темного цвета. Старая лакированная ширма за спиной у Клэр напоминала матовый черный пруд, на поверхности которого плавали золотые листья; другой предмет – маленький столик у ее локтя – своим коричневым блеском и грушевидными изгибами походил на антикварную скрипку.

– Мне здесь нравится, – сказал Ральф.

Она не стала спрашивать: «Тогда почему ты никогда не заходишь?» Просто молча отвернулась и задернула штору, прогоняя солнечный свет, который начал косо проникать под навес.

Ее молчание и этот последний заботливый жест напомнили ему о тех летних днях, которые они провели вместе в далекой юности, гуляя по жарким лесам и полям, даже не думая разговаривать, если им нечего было сказать. На мгновение его измученное воображение допустило мысль: каково было бы каждый день возвращаться в эту сладкую тишину, но разум был слишком заполнен докучливыми фактами, чтобы долго предаваться видениям. Мысль ушла, и он лишь чувствовал, какой это отдых для души – быть рядом с ней…

– Я рад, что ты осталась в городе. Позволь посетить тебя еще раз, – сказал он.

– Полагаю, ты не всегда можешь выкроить время, – ответила она и стала слушать его рассказ о скучных буднях, глядя на него серьезным, умным взглядом.

Она не сводила с него глаз, и он почувствовал блаженное облегчение, начав говорить о себе, как не осмеливался ни с кем говорить с момента женитьбы. Он бы