Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

некоторое время Мина уснула, и Роли аккуратно убрал свою руку, уже совсем онемевшую, из-под ее теплого тела. Убрал волосы с ее лица, поцеловал ее в лоб и вышел из ее комнаты. Неплохо было бы и самому немного поспать, прежде чем идти на работу. Снова весь день час за часом стоять у меланжера и крутить рукоятку. В носу уже чувствовался запах какао, смешанного с сахаром. Он, можно сказать, уже и сам наполовину шоколадных дел мастер. Пусть Мина расскажет об этом своему Кони в следующем письме. Может быть, тогда ребенку захочется переехать к ним в город, тут все-таки шоколад.

1846

Рудольф

Когда пришло письмо от Флюкигера, мать была уже так плоха, что послание оставалось нераспечатанным еще целый день. Лишь вечером Рудольф вскрыл конверт со множеством разных марок, по которым можно было проследить его путь, какие вокзалы и где ему довелось миновать, пока их почтальон с решительным видом не доставил его утром на Маркт-гассе.

Дорли уже некоторое время приходила к ним в дом на целый день, чтобы помочь Катарине. Пятнадцатилетняя барышня заботилась о хозяйских дочках и готовила еду, пока Катарина ухаживала за свекровью. Кроме того, ей приходилось еще и выкраивать часы для работы. По вечерам Рудольф помогал ходить за больной, как умел. Флюкигер теперь бы ох как пригодился в своей аптеке «Слон». Как раньше. Он бы мог придумать какое-нибудь лекарство, какое-нибудь диковинное средство, чтобы помочь матери Рудольфа. Новый аптекарь, как и их семейный доктор, уже только руками разводил. Да и сама мать уже почти сдалась. Она вроде как смирилась со своей участью, но все видели, как она мучается от боли.

– Родную мать похоронила, теперь и приемную потеряю, – сетовала обычно такая храбрая Катарина.

Да, возможно, Флюкигер действительно мог бы помочь, но он был далеко, а письма шли долго, совет не поспеет.

Рудольф откинул волосы со лба и зажег вторую свечу: каракули Флюкигера приходилось разбирать с большим трудом и скорее догадываться, что он написал. Возраст тут ни при чем, все дело в профессии. Рудольф в своей жизни не встречал ни одного доктора или фармацевта с разборчивым почерком. Как видно, их уже в университетах учили писать каракулями.

Флюкигер писал, что теперь передал всю торговлю какао-бобами в руки сына своей Каролины и больше не ходил с ним в Роттердамский порт.

«Я ничего не понимаю в гешефтах, – писал он, – а этот Брам, голландский голиаф со светлыми кудрями и пронзительно-голубыми глазами, – вот он смыслит. Видел бы ты, как он торгуется в порту и на биржах, да он их там измором берет, они на все согласны, лишь бы отстал. Он справляется намного лучше, нежели я, старый швейцарский осел, так что в будущем я полностью передам ему это дело. И я полагаю, это вполне в твоих интересах, чтобы делом занимался человек знающий. Комиссионные он себе берет скромные, а цену для тебя выторговывает наилучшую».

Флюкигер снова восхищался севером, хотя так и не овладел нидерландским языком. «Я почти ничего не понимаю, хотя очень стараюсь, – писал аптекарь, – на самом деле я считаю язык голландцев диалектом, подобным нашему швейцарскому немецкому. Что стоит этим белобрысым поговорить по-немецки! Но они, в отличие от швейцарцев, продолжают и говорить, и печатать на своем диалекте, так что я даже газету почитать не могу. Моя Каролина переводит мне самое главное. И настаивает, чтобы я учил язык. Ей-то удалось. Голландский, в мои-то годы! Я вас умоляю! Я предпочитаю говорить по-французски с образованными голландскими сыроедами, они в некоторой степени владеют этим языком». И наконец – старый Флюкигер припас сюрприз: «Кроме того, рад сообщить тебе, что Каролина и мое ничтожество обвенчались минувшей весной. А как же еще? Это наша вторая весна. Мы оба давно овдовели и уже немолоды. Пышного праздника устраивать не стали, в старости это ни к чему. Тем не менее мы хотели бы пригласить тебя, Руди, и твою прекрасную жену к нам в Голландию. Не ради нас, двух старых дурней, что нашли друг друга, как горшок свою крышку. Но ради Роттердама, старого торгового города, огромного порта, товаров и сырья со всего мира – кофе, какао, чай, фрукты, все, что душе угодно, все можно понюхать, увидеть, попробовать на вкус и, конечно же, купить, выпить или съесть. Полагаю, тебе, как успешному предпринимателю, это было бы интересно».

Рудольф потер глаза. Конечно, хочется побывать на севере, своими глазами увидеть торговлю, сырье, товары. Побывать на биржах, где идет ожесточенный торг за лучшую цену. Какие, должно быть, ароматы вырываются из корабельных трюмов, когда оттуда, как из рога изобилия, выгружают заморские сокровища. Только возможна ли такая поездка? Что скажет на это отец? Поедет ли с ним Катарина? А на кого оставить детей, мать-то больше не может. Рудольф опустил голову на руки и едва не расплакался. До того ли теперь! Мать страдает, а он не в силах помочь! Это пытка какая-то. Он сам готов был уже сломаться, как молодое деревце ломается от бури.

Видимо, придется отправиться в путешествие одному. Отец все равно сочтет его безумным. Путешествовать! Тратить деньги! Производством шоколада займется Роли, на этого парня можно положиться, и, если Господь не пошлет Рудольфу сыновей, Роли станет его преемником.

Катарина вышла из спальни матери и тихо закрыла за собой дверь.

– Уснула, – устало сказала она.

У нее были темные круги под глазами.

– Садись, Катрина, разогрею тебе ужин.

– Ты наконец вскрыл письмо Флюкигера? Что он пишет? – спросила жена.

– Что он женился. И приглашает нас с тобой в Роттердам. – Рудольф поставил на стол рагу, хлеб и бутылку вина с двумя бокалами.

– О, как это было бы прекрасно, – вздохнула Катарина, – мы с тобой в Голландии, на берегу моря. Если бы мы снова были молоды и у нас не было бы трех детей, кондитерской и шоколадной фабрики. И если бы твоя мама не была так больна. Всё против этой поездки.

– Я насчитал только четыре причины, мы еще вполне молоды.

– Может быть, тебе съездить одному? – предложила Катарина.

Рудольф принес ей тарелку с жарким и налил вина. Сел рядом и погладил ее по руке.

– Я не знаю, что бы я делал без тебя, Катрина. Но уж точно не поеду один в Голландию и не оставлю тебя одну на хозяйстве.

– Боишься, что я повздорю с твоим отцом и он вышвырнет меня вон? – усмехнулась жена.

– Нет, скорее уж это ты выставишь из дома старого ворчуна. Твое