Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

сердечные, тут о женщине речь идет. Ты – хозяин, и ты печешься о своем шоколаде, о бухгалтерии, о цифрах, о стратегиях, о прибыли. А я – жена хозяина. Я забочусь не только о детях и семье, но и о работниках. Жене хозяина положено заботиться о людях, что работают на нас, осведомляться о больном отце, о сестре, которая недавно вышла замуж и переехала в деревню, и так далее. Так и узнаём мы об их приватной жизни.

Катарина закончила расчесывать волосы, и они свисали теперь по всей спине, как мерцающий шелк.

– А что нынче у Роли, можешь мне сказать? – поинтересовался Рудольф.

– В другой раз, Рудольф, пожалуйста. Это не имеет никакого отношения к предприятию. Я так устала сегодня. Радуйся, что в пекарне снова мир. Сдается мне, эти коммунисты, как их ругает газета, вовсе не черти какие-то. Рабочие ведь тоже люди. Нельзя же их сначала безжалостно эксплуатировать, а потом бросить умирать, как старую собаку, что не может больше кусаться.

– Эксплуатировать? Ты что такое говоришь? Не хватает только, чтобы меня считали эксплуататором. Я‐то тут при чем!

– Ты не такой. Но среди промышленников, особенно шелковых фабрикантов, есть такие. И они как раз и есть самые настоящие эксплуататоры.

Что же это такое с женой? Все подружка виновата?

– Что-то должно произойти, потому что фабриканты по доброй воле не уступят.

– Катрина, я тебя не узнаю, – вздохнул Рудольф.

– Что ты имеешь в виду? Что мать троих детей и супруга предпринимателя не может так думать?

– Пусть думает что хочет, только вслух это произносить не обязательно, родная моя. Рабочие знают свое место, надо и нам знать. Остальное – морок.

– В этом ты прав, дорогой. До чего ж ты умен!

– Ты смеешься надо мной, мать моих дочерей?

– Нет, не смеюсь. Ты прав по-своему. Как и я по-своему права.

– Кое-что еще, Катарина. – Рудольф придвинулся немного ближе к жене. – Когда мы собираемся завести четвертого ребенка?

– Ты хочешь сказать, нашего первого сына?

Рудольф кивнул.

– Это тебя отец подослал?

– Катарина!

– Ладно тебе, только об этом и разговоров. Уже в городе гадают, когда у младшего Шпрюнгли наконец родится сын. Так и говорят.

– Мне все равно. А тебе?

– И мне, но ты бы предпочел первого сына, а не четвертую дочь, верно?

– А ты? – спросил Рудольф.

– Я приму как есть. Если Господу угодно подарить нам четырех дочерей, то…

– Тогда сделаем пятую попытку. В этом нет ничего плохого, – сказал Рудольф и протянул Катарине одеяло.

Когда она легла рядом с ним, он нежно погладил ее по руке, с внутренней стороны, где рука особенно чувствительна.

– А не многовато ли?

– Не нравится, как я глажу?

– Нет, детей не многовато?

– Но сын нам точно нужен. А лучше…

– Что?

– Лучше два.

– Почему? Ты что-то задумал или просто на всякий случай?

– Да я просто хочу двух сыновей, вот и все. И, судя по всему, ты сегодня либо очень устала, либо тебе уже все равно. В противном случае ты бы уже набросилась на меня: а как же наши дочери? Но я ведь не могу оставить компанию одной из них, правда же?

– Отчего бы и нет? – пробормотала Катарина, свернувшись калачиком, как кошка.

– Я стану первым и единственным таким предпринимателем во всем Цюрихе.

– Ну и что? – прошептала Катарина.

На самом деле это был скорее даже не шепот, а шелест или журчание. Но Рудольф этот язык сразу понял.

Роли

Он давно знал, что его Мина с глазами как у серны хранит какой-то секрет. Сначала это была просто догадка, смутное ощущение, что она что-то от него скрывает. Но что это могло быть? Неужели она не любила его так, как он надеялся? Может, был другой, соперник, который больше был Мине по душе? Кто-то из ее прошлого, когда они с Роли еще не были знакомы? Мина такая скрытная. Она только молча глядела на него, и ему показалось, что в ее глазах, где, как маленькие рыбки, мелькали янтарные искорки, он различил какую-то грусть. Руки у Мины были маленькие, кожа мягкой, за исключением кончика указательного пальца на правой руке, он так исколот был швейной иглой, что образовалась небольшая мозоль. Но Роли и эта мозоль нравилась, как и все в Мине. Его огорчало, что она что-то скрывает. Часто, когда они оставались одни, а вдова Хюрлиманн уходила за покупками или в гости, он подавал ей знак: поговори со мной, расскажи, что у тебя за тайна. Это молчание давило, как камень, и разделяло их. И Роли об этот камень все время будто спотыкался. Тут не захочешь – споткнешься.

Роли так много рассказывал Мине о прошлом. Она знала все места его печального детства, и он видел слезы в ее глазах, когда говорил о своих несчастиях. А потом она рассказала ему о себе, о том, как любил и берег ее отец, пока был жив, как гуляли они, взявшись за руки, по Солнечной набережной вдоль Лиммата. И в этом не было никакой тайны, ничего дурного, что следовало бы скрывать. Что-то, должно быть, произошло позже, после смерти отца, когда девочка выросла и стала девушкой. Мина никогда не говорила об этом. Рассказала, как они жили, пока не умер отец. И все. Как будто после кончины родителя ничего в жизни дочери больше не происходило, по крайней мере до того дня, когда Роли со своей корзинкой на голове возник впервые у дверей их квартиры. История была красивая, только Роли в нее не верил. Он и сам не знал почему, но чувствовал: именно после смерти отца что-то произошло в жизни Мины, и теперь это секрет.

Другой мужчина? Где же он, почему не с ней? Или что-то втайне мучило ее и его вместе с ней? Уже никто не сомневался, что Роли и Мина поженятся. Никаких точных сроков пока не намечали, и Роли не торопился. Видимо, и Мина тоже. Ее мать однажды намекнула дочери, что неплохо было бы поговорить с Роли до свадьбы. Мина согласилась. Однако всякий раз откладывала этот разговор. День за день, все не время, все неподходящий момент. Сколько бы Роли ни напоминал, Мина придумывала отговорки, а он все ждал, чтобы она сама заговорила. Может быть, ничего важного-то и не было. Да он, верно, все неправильно понял, скорее всего Мина хотела поговорить с ним о деньгах или бумагах, о приданом, о наследстве или о чем-то подобном. Нет никакой тайны, и говорить-то не о чем.

Роли уже и забыл или убедил себя, что и нет ничего, что