Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

Три перышка чайки она положила рядом с раковиной для умывания. На сегодня все: она весь день изображала женщину из племени ацтеков, раздавая шоколадные талеры и разливая какао. Обе принцессы давно спали.

– Ты имеешь в виду, среди тех, кто говорит по-немецки? – спросил Рудольф. – Да что там, в конце концов, шоколатье – это особый народ. Мы понимаем друг друга на всех языках.

Он встал с кровати и обнял Катарину.

– Однако же во многом своим успехом я обязан твоему таланту. Ты гений по части продажи, Катарина. Кто бы мог подумать.

– Твой шоколад просто нравится людям. Они будто только и ждали, чтобы прийти и заплатить, будто нарочно деньги готовили. – Катарина отложила расческу. – Что сказал твой отец о нашем успехе? Он хоть поздравил тебя?

– Куда там. Я бы удивился. Он знаешь что сказал?

Катарина повернулась к нему:

– Что?

– Одна ласточка еще не означает лето.

Рудольф тихо рассмеялся. Засмеялась и Катарина. И оба смеялись до слез.

Рудольф

Куда девался Роли? Он же просто пошел в пекарню за сахаром. Где же он так долго? Какао только обжарили, очистили, теперь его – в меланжер и смешать с тростниковым сахаром. Рудольф терпеть не мог прерывать работу, и Роли прекрасно это знал. Да что там такое, в конце концов?

Пекарня походила на ринг. В одном углу – Кристоф, которого Рудольф всегда считал человеком рассудительным. В другом – Ули, этого скорее можно счесть задирой. Кто на кого пошел – непонятно, но Роли вовремя вмешался и теперь не то сдерживал Кристофа, не то защищал его от Ули. Отец стоял в своем углу и раскатывал тесто деревянной скалкой.

– Что здесь происходит? – заговорил Рудольф.

– Этот болван дерется на стороне фабричных рабочих, хотя он вовсе не один из них! – кричал Ули. – Мы ремесленники, а не фабричные!

Ули рвался к Кристофу, Роли не пускал. Вдова Хюрлиманн от души кормила своего нового квартиранта, а от работы в пекарне руки у Роли налились силой.

– Нет никакой шоколадной фабрики, – голосил Ули, – одно название!

– Верно, – поддержал отец, – мы всегда были и остаемся ремесленным предприятием здесь, на Маркт-гассе.

Какая фабрика? При чем тут фабрика? Рудольф был в полном недоумении. Ну, делают они вдвоем с Роли шоколад своими руками, и все! Разве можно это скромное производство сравнить с какой-нибудь ткацкой фабрикой, где сотни рабочих и станков? Рудольф промолчал, Кристоф больше в драку не лез.

Но Ули все не унимался:

– Это все та бабенка ему напела! Она сама фабричная! Другие рабочие западают на ее смазливую физиономию, да только нагла она больно и не нужен ей никто!

О ком он вообще говорит?

– Ты Френи не тронь! – прорычал Кристоф.

– Мало ей своих бед, – вопил Ули, – так теперь она еще и на собрания бегает к этому коммунисту, который решил показать богачам, кто тут главный.

Ах, так речь шла об учителе Трайхлере. О нем теперь ежедневно, с искренней ненавистью, писали газеты.

– Он союз основал, выскочка этот. Для недовольных пролетариев в Цюрихе. Где они, пролетарии-то твои, а, Кристоф? Дурак, баба ему голову вскружила, теперь и бегает за ней на собрания!

– Он и здесь, у нас, эти свои идеи проповедует, – подал голос отец из своего угла. – Но в нашей пекарне политике не место! Этот Трайхлер и его люди только с толку сбивают рабочих. А тем бы радоваться, что у них работа и хлеб есть. Чего еще-то надо?

Давид Шпрюнгли редко произносил сразу столько фраз. Целая речь получилась, гляди-ка ты!

– Может быть, на фабриках не работают по четырнадцать часов, а? – возразил Кристоф. – Это же не жизнь!

– Не жизнь? – фыркнул старик. – Стало быть, я не жил последние полвека, так, что ли? Четырнадцать часов! Я и поболе работал.

– А когда фабричные рабочие больше не могут работать, их детям приходится за них вкалывать, потому что никому не удается накопить на старость или на случай болезни, – негодовал Кристоф. – Они же не рабочие, они – рабы, и не на английских шахтах каких-нибудь или на хлопковых полях американских, а посреди богатого Цюриха!

– Рабы, как же! – закричал Ули. – Покажите мне хоть одного рабочего в Цюрихе, чтоб его хозяин бил или порол за промахи или опоздание на работу. А рабов-то порют, болван!

– А я и не говорил, что бьют! – защищался Кристоф. – Только ежели кто опаздывает, когда ребенок дома болен, тому час из жалования вычитают. И за ошибки платить заставляют. А им станком может и палец отхватить, и руку целиком!

– А почему ты вдруг так заботишься об условиях труда фабричных рабочих? – заговорил Рудольф, прекрасно понимая, что хотел сказать Кристоф, следовало бы и остальным это тоже понять. – В конце концов, ты же не рабочий, не работаешь по четырнадцать часов, разве только перед Рождеством. И духовка тебе руку не оттяпает, пальцы обожжет разве, да и все.

– А я не о себе говорю, – отвечал Кристоф, – больно мучаются они, рабочие-то! Видали вы когда-нибудь рабочий квартал в Ауссерзиле? Бывали там? Знаете, как эти люди живут?

Ответа не последовало.

– Как животные! Семьи по восемь, девять, десять человек все вместе в одной, в двух комнатах, а некоторым приходится еще и сдавать свои спальные места. Каждый день – одна картошка, что дети с полей тащат, и это еще если повезет унести что-нибудь.

– Ты-то уж точно не голодаешь, Кристоф, – напомнил Рудольф, – ты кондитер, у тебя жизнь довольно сладкая.

– У меня-то да, но дело ведь не во мне и не в тебе, Ули. – Кристоф немного успокоился, и напряжение в пекарне несколько спало. – Только ведь одними-то пирожными я питаться не могу, и никто не может. Нам картошка нужна, хлеб, мясо, овощи. А нынче все так дорого стало. Люди бедны и еще беднеют. Нам надо держаться вместе.

Рано Рудольф обрадовался, что все улеглось, ошибся.

– Держитесь вместе! – рявкнул Ули. – Все этот Трайхлер воду мутит! Хочет войны рабочих против хозяев!

– Это так, Кристоф? – спросил Рудольф.

– Точно не знаю, – признался работник.

– Зато подружка твоя знает! – голосил Ули.

– Я знаю, что после последнего повышения цен в октябре людям есть нечего. Вот что мне известно, – отвечал Кристоф.

– И что это за союз такой, что основал этот безумец? – снова вмешался отец.

– Он его называет «Ассоциацией взаимопомощи и образования», – доложил Ули.

– Взаимопомощь – это добро, – отозвался Давид Шпрюнгли, – тут ничего супротив не скажешь. А образование к чему? Он что, собрался рабочих латыни учить, что ли?

Ули единственный захихикал.

– Рабочие по большей части вообще ни читать, ни