Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

– А когда продадите аптеку, что будете делать?

– Ну, что же мне тогда делать, Руди? Заводить семью, как у тебя, мне уже поздно. Буду радоваться жизни и вкушать свой хлеб насущный, как подобает старому ослу. Слава Богу, мы не в Бремене.

– Ну что вы, – возразил Рудольф, – рано вам на покой. Вы еще вовсе не стары.

– Ты так думаешь? – Флюкигер погладил себя по плохо бритому подбородку. – Будь я здоров и полон сил, возможно, снова отправился бы в путешествие. У меня ведь нет детей, а с тех пор, как умерла моя Гертруда, меня и вовсе ничто не держит на месте. Меня никто не ждет, никто не стряпает мне обеды и не гладит рубашки.

Он указал на мятый рукав:

– Вот, полюбуйтесь. Стыдно, ей-богу.

– Ну, это легко исправить. Приносите нам ваши рубашки. Мать или Катарина позаботятся. У нас такая уйма белья в магазине и в пекарне, одной рубашкой меньше, одной больше, не имеет значения.

– Скажешь тоже, Руди. У твоей жены двое малышей и третий на подходе! Или, может быть, твоя маменька изобрела способ возвращать молодость и силу? Мне бы очень хотелось этого снадобья. Тогда я и сам буду стирать и гладить себе рубашки, ты уж мне поверь.

– Куда же вы намерены отправиться? К коллегам в Берн или во французскую часть Швейцарии, где меня так радушно приняли во время моего странствия?

– Да больно надо мне снова глядеть на этих старых ослов! Чего я там не видал!

Ох и остер же на язык этот Флюкигер!

– Куда ж тогда? – настаивал Рудольф.

– Ах, – отмахнулся Флюкигер, – ты решишь, что я спятил, если скажу, куда меня понесет на старости лет. Да что там. У тебя есть дела поважнее, чем болтать со мной в переулке.

– Пару минут обойдутся и без меня. Пойдемте внутрь, тогда меня не сразу найдут, и вы расскажете мне о своих планах.

Аптекарь не успел возразить, Рудольф втолкнул его в дверь перед собой. Зазвенел колокольчик, и крокодил, который, как всегда, свисал с потолка, собирая пыль, стал медленно, скрипуче раскачиваться из-за сквозняка.

– Старые печенья, еще от моей Гертруды, кондитеру не предлагаю, – смутился Флюкигер.

На рабочем столе стояла печальная тарелка с черствыми, как камень, печеньем и пряниками; некогда они пахли анисом, но аромат их улетучился с тех пор, как скончалась супруга Флюкигера.

– Я размалываю их в ступке и ем мелкими кусочками, иначе останусь без зубов. – Флюкигер подмигнул соседу.

– А теперь рассказывайте. – Рудольф сел за рабочий стол напротив аптекаря.

– Обещай мне, что не будешь смеяться, разве что тихонько, у меня за спиной.

Рудольф обещал.

– Ладно. – Флюкигер выудил из ступки кусочек анисового печенья и сунул в рот. – В былые времена, когда я был молод, даже не стану считать, сколько прошло с тех пор, все равно запутаюсь… Так вот, еще до того, как я приехал в Цюрих и открыл аптеку «Слон», служил я у одного аптекаря в Санкт-Галлене. Почти всему, что я знаю, научил меня он. Превосходный был фармацевт. Держал там аптеку «Звезда».

– Его, должно быть, уж нет в живых.

Тут и считать нечего.

– Нет, конечно, уже нет. Но у старого Даниэля Майера, так звали аптекаря со Шпизер-гассе, царствие ему небесное, была маленькая дочка. Мне тогда было двадцать восемь, ей пятнадцать, еще ребенок. Мы очень нравились друг другу, Каролина Майер и я, несмотря на разницу в возрасте. Но тогда пути наши разошлись. Я уехал в Цюрих и женился на моей Гертруде, а она вышла за своего Мартена. Он голландец, уж и не помню, как его занесло в Швейцарию. Кстати, единственный голландец, из страны такой же большой или такой же маленькой, как Швейцария, какого я когда-либо встречал. Позже он вернулся на родину и увез с собой Каролину. Не виню его в этом. Недавно этот Мартен скончался, о чем Каролина, теперь ее фамилия де Врис, сообщила мне в коротком послании. Я же известил ее, что и я тоже вдовец, и она пригласила меня навестить ее в Голландии, когда мне будет нечем заняться. Ее сын, Мартен-младший, теперь ведает аптекой, и она мечтает вернуться в Швейцарию, только все еще не может расстаться с севером, с морем, с большими кораблями, ветряными мельницами и всем прочим, что там есть.

Флюкигер снова потянулся за кусочком анисового печенья.

– Какая восхитительная история, Флюкигер. – Рудольф слушал как зачарованный. – Право, даже с трудом верится в такую романтическую историю, которая к тому же еще и тянется столько десятилетий.

– Да уж, какая теперь романтика с моей желчью, скрипящими суставами да морщинами!

Флюкигер откинул назад волосы, все еще густые и не совсем еще седые. Рудольф пытался представить его молодым, но Флюкигер, казалось, всегда был стар, уж точно с тех пор, как Рудольф его знал. Уже лет двадцать как.

– Где же она живет, ваша Каролина де Врис?

– В Роттердаме, – отвечал Флюкигер, – и представь себе, теперь из Роттердама в Харлем провели железную дорогу, а там и до Амстердама рукой подать. Мы вот в Швейцарии в очередной раз отстаем. Пока что одни разговоры. Я не видал до сих пор ни единого метра рельсов. Вероятно, в этом виноваты наши великие горы, придется прокладывать дорогу либо в объезд, либо под ними, и то и другое, безусловно, очень дорого обойдется.

Но Рудольфа сейчас совершенно не интересовали ни Швейцария, ни горы, ни вообще какие-либо другие особенности его страны. И даже не Каролина де Врис, которая, хотя и была помоложе Флюкигера, теперь тоже уже старушка. Рудольфа занимало только одно: Роттердам! Харлем! Амстердам! Мачты и краны огромного порта, корабельные сигналы в тумане, джутовые мешки, полные какао-бобов, спускаются на лебедке с огромного океанского парохода на пирс, где уже рабочие, жующие табак, выстроились в ряд, чтобы взвалить на спину мешок за мешком, а затем ценный груз отвозят на железнодорожную станцию, потом – в речной порт, на какой-нибудь баркас или на баржу, чтобы доставить по пути ко всем негоциантам, с нетерпением ожидающим груз в странах и городах Европы, что далеки от моря.

– Задумался о моей Каролине? – ухмыльнулся Флюкигер. – У тебя глаза горят, Руди.

– Когда вы уезжаете?

– Хо-хо, как тороплива молодость! Прежде мне нужно продать аптеку, так что я не спешу.

– Простите, Флюкигер! Скоро ли вам удастся продать аптеку?

– Кто же это знает? Сперва придет тот самый, нужный мне покупатель, потом договоримся о цене…

– … и он должен сохранить название аптеки, как оно есть…

– Именно! А ты почему спрашиваешь? Тебе что вдруг? Хочешь от меня избавиться? Или