Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

принимает всерьез. Или вообще не замечают. Нас, женщин, считают дилетантками, куда уж нам! – Луиза хлебала ложкой суп из сельдерея, как заправский кучер, что развозит бочки с пивом, а не как утонченная барышня. – Я получила заказы на роспись по фарфору.

– Но это же замечательно! Ты ведь и это умеешь?

– Умею, – отозвалась Луиза безо всякого восторга, – только не об этом я мечтаю. Не тарелки с чашками разрисовывать. Забавные сцены на охоте, зайцы с торчащими ушами, как охотничья мишень. Очень мило.

– Но ты же это умеешь! – настаивала Аннарёзли. – Этим же можно деньги зарабатывать.

– Ну, умею, – Луиза принялась за шницель, – а еще я портреты умею писать. И даже хорошо пишу, – добавила она с полным ртом.

– А ты тетю или дядю спроси, пусть кто-нибудь из их общества тебе свой портрет закажет. Как раз подходящие заказчики. Такой красивый портрет, как тот, что ты нарисовала с меня, верно, всякий захочет.

– Не все ж такие красивые, как ты, Аннарёзли, – улыбнулась Луиза.

– Но моим портретом ты ничего не заработаешь, а вот твоя тетя знает людей, которые могут себе позволить такой заказ.

– Подпиши я твой портрет как Луис Хан, то, возможно, кто-нибудь и заинтересовался бы. И в салон бы взяли, и даже на ежегодную выставку. Но я же не Луис, я Луиза.

– Ну, ты же не можешь переодеться в мужчину, хватит нести чушь. Пусть тетя и дядя тебе помогут. А виды Цюриха могут пригодиться в Санкт-Галлене. Может, даже рекомендательное письмо получишь.

– Хочешь продавать мои картины, Аннарёзли? Вместо пирожных и тортов?

Аннарёзли отложила вилку. Что она понимает в искусстве? Ничего. Луиза пожала подруге руку:

– Не обижайся. Я не со зла. Может быть, у тебя бы получилось продавать картины намного лучше, чем у меня. Я‐то просто хочу рисовать.

Да нет, тут не просто рисовать. Луиза Хан мечтала выставлять свои картины, чтобы на них смотрели, чтобы ее заметили как художника. Чтобы весь мир наконец обратил на нее внимание.

1844

Рудольф

Эти колоссы занимали теперь здесь все пространство, будто знатная дама уселась тут с десятками своих юбок. Между Тальштрассе и Старым рвом выросла целая череда зданий, похожих на дворцы. А сам ров между тем, без своих траншей, ворот и подъемных мостов, съежился до размеров узенького, безобидного канала между озером и Зилем – за городом, за старым и уже не очень элегантным, довольно обшарпанным кварталом, одиноко стоящим позади запущенного сада, издалека похожего на парк, и озером. Один из этих колоссов – новый отель Йоханнеса Баура, который хозяин намеревался назвать «Баур у озера».

– Ишь ты, будто не хочет ничего общего иметь ни с нами, ни с городом Цюрихом, – прокомментировал отец Шпрюнгли расположение нового отеля.

В городе судачили, что Йоханнес Баур не то чтобы «повернулся к городу спиной», всего лишь самой длинной стороной своего нового отеля, однако же великолепный главный фасад обращен был на озеро, а вот это уже неслыханно, новшество, на которое пока еще никто не осмеливался.

– Ошибка, о которой австриец еще горько пожалеет, – решил старый Шпрюнгли сам с собой, – как только благородные гости, для которых он построил там этот отель, станут обходить его стороной. Эти господа приезжают себя показать, а не на озеро глядеть.

Спустя пару лет Йоханнес Баур уже возвел в городе второй отель, однако Давида Шпрюнгли и это не убедило: гордыня до добра не доведет, слишком высоко метит австриец, выше падать будет. С чего это отец так уверен, что Баур прогорит! Грандиозное строительство! Какое гордое, великолепное здание! Отель на Ноймаркт принес ему успех всего за несколько лет, да ведь какой успех! Неудивительно, что Баур отважился на новое строительство. «Баур у озера» планируется открыть уже в этом году.

Рудольф прошел во двор между двумя колоннами с укрепленными на них фонарями и взглянул на фасад: кованые железные балконы первого и второго этажей также выходили на юг, на озеро. Через портик с колоннами в центре здания Рудольф прошел через уже установленные стеклянные двери в зал, где штукатуры на строительных лесах оформляли лепнину на потолке. Стены были только что отштукатурены, еще совершенно голые, не крашеные. К Рудольфу вышел хозяин – Йоханнес Баур, который с годами прилично раздобрел и стал лысеть, отчего лоб у него становился выше. Щеки и подбородок тоже стали круглее и пышнее. Одет австриец был в удобный пестрый сюртук из блестящей тонкой шерсти.

– А вот и вы, господин кондитер! – улыбнулся хозяин. – Ну, что скажешь о моем новом прожекте? Нравится?

– Превосходно, Йоханнес! Ты все делаешь верно, искренне восхищаюсь!

Рудольф схватил Баура за руку, но тот обнял друга и похлопал по плечу.

– Ты ведь не оставишь нас без десертов на торжественном открытии с почетными гостями и постояльцами отеля? Рассчитываю на тебя и твое мастерство.

– Разумеется, мы в деле. Ты только скажи: гала-ужин должен пройти под определенным девизом? Я что-нибудь придумаю.

Рудольф сказал это так, спонтанно, но за широким лбом Йоханнеса Баура немедленно закипела работа.

– Я знал, что ты не просто кондитер, Рудольф! А ведь это идея – девиз! Что, если девиз как-то связан с озером? Озеро ведь – главное в этом прожекте, и не только в его названии. Лучшие номера – с видом на озеро, а в люксах – собственный балкон выходит на озеро. Меня держат в этом городе за дурака, который ничего не смыслит в коммерции. Якобы я делаю вид, что города не существует, и вообще пренебрегаю Цюрихом! Как человек может быть так глуп – говорят обо мне. И говорят, прошу заметить, порой прямо в лицо. К счастью, у меня толстая шкура. – Баур похлопал себя по обширному животу. – Знаешь что, Рудольф? Хорошо смеется тот, кто смеется последним! Разве не так говорят? А я не пустой мечтатель! Пойдем-ка со мной!

Друзья поднялись по широкой мраморной лестнице из зала на второй этаж. В одном из номеров люкс с балконом Баур устроил себе кабинет: письменный стол, два стула, шкаф, из которого теперь достал два стакана и бутылку коньяка. Господа вышли на балкон, каждый со своей порцией коньяка. Рудольф залюбовался видом. Под ними целая команда садовников приводила в порядок сад: обрезали деревья, подстригали кустарник и самшитовые живые изгороди вокруг еще пустующих цветочных клумб. За крайней изгородью в холодном утреннем свете, словно серебром, сверкало озеро. За ним – цепь горных вершин, вроде бы хорошо знакомая, но всякий раз потрясающая, с белыми вершинами, уходящими в осеннее серое небо.