Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

Всего три недели спустя – письмо Флюкигера все еще лежало на ночном столике Рудольфа, он просто не успел его убрать – в Цюрихе наступила осень. Опадали с деревьев листья: красные, желтые, бурые, солнце уже не грело, как летом, дул холодный ветер. Что ни день – мелкий дождь, небо низкое, унылое. Ночи стали холодны. В тот день, когда хоронили мать, дождь моросил с утра, с кладбища вернулись мокрые до нитки. По дороге домой Катарина заговорила с мужем.

– Хуже всего, – сказала она, – мать не узнает, что я ношу нашего четвертого ребенка.

– Она была бы счастлива новому внуку, – улыбнулся Рудольф.

– Она бы сказала: главное, чтобы ребенок был здоров, – отвечала Катарина и была права.

Рудольф стиснул руку жены, так что она даже охнула:

– Ай, больно!

После такой потери нечего было и думать о путешествии. Семья была в трауре. Будто в тумане. Все напоминало о матери, она ведь всегда была рядом, пеклась обо всех. Хеди, старшая из дочек, стала молчаливой и замкнутой. Зато Эльзи теперь болтала без умолку. Она единственная еще не понимала, что бабушки больше нет. Не до Голландии нынче. Причин много. Прежде всего, конечно, кончина матери. Кроме того, Катарина была снова беременна. Рождения ребенка ждали весной. Потому ни зимой, ни весной никуда уехать Рудольф не мог. Не думать об этом, не жаловаться, уговаривал себя Рудольф. Все ведь в порядке. Остальная семья здорова, дела идут хорошо. Только в прошлом году прибыла партия какао-бобов и тростникового сахара от Брама де Вриса, цена что надо. Нет причин унывать.

Рудольфу пришлось заставить себя явиться на ежемесячное собрание своей гильдии в «Аисте». Сын ждал, как решит отец: пойти – не пойти. Но Давид взял за правило ходить на все собрания гильдии, он разве что мертвым бы не пошел. Старый Шпрюнгли вовсе не подавал виду, что у него горе. Утрату свою переживал внутри себя, так что никто и не сказал бы, что он в трауре. Как будто у него вместо кожи был панцирь. Никаких пропусков, никаких проволочек, прилежен и трудолюбив, как и в любой другой день, с утра до ночи, по воскресеньям – в церковь к мессе и раз в месяц – на собрание гильдии в «Аисте». Долг прежде всего. Так он всегда и жил: выполнение своих обязанностей, шаг за шагом, день за днем. Рудольф этим даже восхищался, хотя в то же время ему было немного не по себе. Как только мать выдержала столько лет с этим человеком, жестким, как древесина, и холодным, как рыба? Или, уходя после ужина в спальню, он превращался в кого-то другого? Хотя бы там снимал свой панцирь? Рудольф не знал. Мать знала. А сын, вероятно, никогда уже и не узнает.

Сопровождая отца в «Аист», Рудольф остановился на мосту – поглядеть на озеро, на горы. Отец шел, не останавливаясь, а гор видно не было, одна серая стена. Давид прибыл на заседание гильдии раньше сына, придержал Рудольфу дверь. Быстрый суровый взгляд, ни слова, ни вопроса.

Мастер гильдии Штуки стоял в окружении коллег. Увидев входящего Рудольфа, он подал ему знак и указал на дверь соседней комнаты. Рудольф не понял: ему ли и вправду был подан знак? Сын поискал глазами отца. Тот теперь направлялся к своему обычному месту за большим столом гильдии. Рудольф взял себе бокал белого вина и вышел в соседнюю комнату. Мастер Штуки тут же подошел.

– Руди, мои искренние соболезнования!

Крепкий мужчина с подстриженной бородкой до боли пожал ему руку. Штуки торговал лесом и рассчитывал особенно преуспеть, когда в Швейцарии наконец-то начнется строительство железных дорог. На будущий год собирались уже открыть первую линию между Цюрихом и Баденом, и теперь Штуки поставлял древесину для шпал. Он рассчитывал солидно заработать на строительстве железных дорог. Над этим Штуки нынче и трудился, в том числе на посту главы гильдии. Впрочем, все члены гильдии следили за экономическим развитием города и не упускали собственной выгоды. На собраниях гильдии узнавали последние и самые важные экономические новости, не из газет, а живьем. И по возможности старались поддерживать друг друга и заключать выгодные контракты.

– Спасибо, Бернхард, за венок от гильдии, – отозвался Рудольф.

– Само собой, Руди. Но сейчас о деле. – Они сели, Штуки тоже взял вина. – Я слышал кое-что, тебе, думаю, будет интересно.

Он поднял свой бокал, и они чокнулись.

– За городом, в Хоргене, один человек продает свою долю на мельнице. У него там кузница. Его зовут Эшманн.

– Кузница на водном приводе? – встрепенулся Рудольф.

Хорген. Где это? На левом берегу озера. Почем отдают?

– А зачем продает?

– Насколько я знаю, решил эмигрировать. Во всяком случае, он ищет покупателя на свою долю.

– Мельница, говоришь?

– Там деревенский ручей течет с гор. Шляйфетобель местечко называется, чуть выше над озером. Оттуда вид на Зуст и деревню.

Рудольф все понял. Здание Зуста на протяжении веков принадлежало городу Цюриху и только недавно было продано общине Хорген. Порт Хорген, так называемый Зуст, долгое время был вторым по величине перевалочным пунктом на Цюрихском озере после Цюрихского порта. Зуст был известен и как порт международной торговли, здесь товары, доставленные по воде, перегружали, чтобы везти дальше по суше. Неплохое место Хорген. Только далековато.

– И Эшманну принадлежит только часть, а не вся мельница? – спросил Рудольф.

– Вторая половина принадлежит точильщику. И он пока свою часть не продает. Он не только ножи и ножницы точит, он еще и лемеха и другие инструменты вытачивает. – Штуки оперся своими здоровыми ручищами о стол и прищурился. – Я же знаю, ты давно ищешь большое помещение для своей шоколадной фабрики, в каморке-то тесно.

Штуки также знал, что семья Шпрюнгли еще не выплатила долг, отчего на новые инвестиции средств не было и купить что-нибудь в городе не получалось.

– Мельничное колесо и водопровод на месте? – поинтересовался Рудольф.

Штуки кивнул:

– Насколько я знаю, все работает.

– Хорген отсюда далеко?

– Часа два пути, может три.

– Пешком?

– Лучше на пароходе или на извозчике. А что, тебе туда каждый день необходимо являться?

– Поначалу да, пока персонал освоится, пока дело пойдет. В пекарне тоже работы предостаточно.

– Отец не собирается на покой? Особенно теперь, когда овдовел?

Штуки уже выпил бокал, Рудольф еще потягивал вино из своего.

– Отец на покой? Погляди на него. Он в свои семьдесят всех нас обгонит.

– Но не пора ли хоть немного убавить пыл, работать помедленнее что ли?

– Давид Шпрюнгли и работать помедленнее? Только заговори