Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Одному из дипломатов удалось связать его с Эдвином Лэнсом по прозвищу Пимпинела, этот человек помогал беженцам, придерживающимся правых политических убеждений. Его изобретательность не знала границ. Так, здание, куда недавно перебрался Гильермо, было объявлено британской собственностью лишь на основании того, что Лэнс обнаружил внутри двадцать один том Британской энциклопедии (издания 1801 года), после чего вывесил с балкона флаг Соединенного Королевства, а на стене повесил табличку, сообщавшую, что здание находится под защитой Его Королевского Величества. Тем самым он оградил обитателей дома от грабежей со стороны ополченцев и “прогулок к стенке”.

Я не сразу поняла, что означает последнее выражение, и имела глупость спросить.

– Вывести кого-нибудь “прогуляться к стенке” значит расстрелять, – спокойно пояснил дон Херманико. – Хорошо, что сын в безопасности в этом посольстве или где там еще…

– В этом нет никакого смысла, – возмущенно заявила тетя Пака. – Чего они хотят? Еще больше напугать людей?

– Покончить с пятой колонной, – сказала я, – а заодно и со всеми, кто вызывает хоть малейшее подозрение.

– Никто не убивает из-за простых подозрений!

Тетушка словно не замечала, что пропадают люди, что на улицах небезопасно, – правда, она уже не крестилась при чужих и сняла наконец свое модернистское распятие. Но слова дона Херманико все же вывели ее из равновесия, и она удалилась в свою комнату, чтобы спросить духов. Тетя вышла через полчаса, растрепанная и будто постаревшая на несколько лет.

– Какой ужас! – вскричала она. – Ужас!

– Сеньора, я налью вам ромашки, – перепугалась Ангустиас.

Тетя покорно выпила отвар. После чего сообщила, что установила контакт с духами людей, которых отправили “прогуляться к стенке”, и те рассказали, как их вытащили из постели и увезли неизвестно куда из-за доноса соседа, заподозрившего их в симпатиях к врагу. Истинные причины неприязни, конечно, крылись в другом: кто-то хотел занять чужую должность, кто-то – избавиться от кредитора.

Духи наверняка имели в виду не только Мадрид, но и области, где правили франкисты. Беременная Хуана Капдевьелье, одинокий Лорка, тысячи расстрелянных севильцев. Однако тетя объявила, что ужас творится исключительно в Мадриде.

Спорить с тетей было глупо, ведь она могла просто послушать своих постояльцев, беженцев из других областей страны. Их лица были печальны, как печально было и лицо моей подруги Эстрельиты, с каждым днем все больше съеживавшейся внутри своего комбинезона, который и всегда-то на ней болтался. Она частенько заходила к нам, всегда с винтовкой за спиной. Однажды Эстрельита повела себя неожиданно: увидев меня, расплакалась и обняла. Так мы и стояли, пока я не увела ее в свою комнату. Под глазами у нее залегли темные круги, она походила на героиню грустного фильма.

– Когда началась война, я была готова убивать, ты ведь знаешь.

– Нет, не знаю, – растерянно пробормотала я.

– Если нужно что-то сделать, просто берешь и делаешь. На кону стояла свобода. Ради свободы и ради справедливости сделаешь что угодно, и если нужно убивать – ну, значит, убиваешь. Но одно дело – убить врага, у которого нет лица, и совсем другое – того, кто стоит перед тобой и смотрит в глаза. Понимаешь?

– Более или менее.

– Вчера вечером меня отвели в таверну, где собирались члены пятой колонны.

– А ты уверена, что пятая колонна существует? – Мне по-прежнему казалось, что это россказни, которыми франкисты пытаются посеять раздор между сторонниками республиканцев.

Сын хозяина таверны донес на посетителей, подслушав сомнительные разговоры. В день облавы во дворике, где подавали контрабандное спиртное, собралось семеро. Всех задержали, надели мешки на голову и вывели. Заодно изъяли бутылку ликера. Эстрельита ждала снаружи, сидела за рулем фургона. Пленные не сопротивлялись, всю дорогу они молчали. Конвоиры пустили по кругу экспроприированную бутылку, ликером было впору тараканов морить, но у него был вкус победы. Фургон остановился за пределами города, на берегу реки, задержанных вывели и велели опуститься на колени. Решили расстрелять одного на глазах у остальных, чтобы те, оказавшись в тюрьме, во всем признались. Эстрельите дали оружие и сказали, что сегодня ее очередь. Она хлебнула из бутылки, взяла пистолет, выбрала самого толстого и стала ждать, пока со всех снимут мешки. Когда Эстрельита увидела лицо толстяка, улыбка сошла с ее лица.

– Это был Манерная Толстуха, ты его помнишь, наш приятель из “Веселого кита”, сочинивший ту ахинею, что рассмешила Лорку.

Я вспомнила изящные жесты, столь неожиданные для толстяка, его обходительность. У этого ужаса было знакомое лицо.

– И что ты сделала?

– Парень, давший мне пистолет, сказал, что если я не хочу смотреть ему в глаза, то могу выстрелить в затылок, но я уже ничего не слышала. Мы узнали друг друга. Толстяк вздохнул и улыбнулся мне. Понимаешь? Ему как будто было все равно, что я его убью.

– И ты выстрелила?

– Да.

Мы молчали. Враг перестал быть абстракцией. Может, толстяк решил, что даже лучше, если его убьет знакомая рука, и потому улыбнулся. Сама эта идея показалась мне жуткой.

Остальных шестерых заставили вырыть яму и закопать убитого, а потом увезли в “чека”[105]. Наверняка позже их тоже расстреляли. Эстрельита притворилась, что ликер не пошел ей впрок, и попросила ее отпустить – мол, нужно отоспаться. Весь день шаталась по Мадриду, пока ноги не привели ее ко мне.

– С тобой все хорошо?

Было очевидно, что нет.

– Я ничего не чувствовала, в голове был туман. А когда тебя увидела, не выдержала.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Теперь у всех врагов есть лица.

Потом я часто вспоминала эти слова. Ненавидеть конкретного человека куда сложнее, чем безликого врага. Эстрельита перевелась в патруль, ходила по улицам во время обстрелов. Она не хотела больше участвовать в задержаниях. Вопросов ей никто задавать не стал.

Вражеская артиллерия обстреливала город со стороны парка Каса-де-Кампо, снаряды взрывались на проспекте Гран-Виа, не хватало рук, чтобы разбирать завалы.

– Я хочу искупить вину, спасая жизни, только вот сколько жизней перевесят одну смерть? Компенсирует ли каждый год, прожитый спасенным тобой человеком, каждый непрожитый год убитого? Или это зависит от того, как спасенный распорядится своей жизнью?

Эстрельита все глубже погружалась в тоску. Мои попытки напомнить ей, что она утратила дом, профессию, всю свою жизнь, какой она ее любила, ни к чему не привели. Я хотела показать, что она уже заплатила некоторую цену, но выходило неубедительно, я ведь никого не убивала. Я даже не могла представить себе обстоятельств, при которых могла бы убить, и это не позволяло помочь подруге, порой казавшейся мне совершенной незнакомкой –