Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

На той же неделе погибли Буэнавентура Дуррути[106] и Хосе Антонио Примо де Ривера, и мне показалось, что это знак, хотя я и не понимала его смысл. Также я узнала, что Бланка Часель едет в Валенсию с очередным транспортом. По счастью, я уже упаковала в ящики все книги из дворца Лириа и отдала карточки Краснорукому Вождю.

– Лучше зови меня просто Краснорукой, слово “вождь” мне не очень нравится[107], – пошутила Бланка, увидев, что я изменилась в лице при вести о ее отъезде.

Я совсем пала духом, но она обещала писать. Она не допустит, чтобы наш Праздный Человек заскучал.

– Тебя увозят в Валенсию, словно произведение искусства.

– Мало кому можно доверить нашу работу, ты же знаешь.

Она была права. Ответственных за первые отправленные партии ценностей обвинили в некомпетентности. Одни контейнеры были плохо закрыты, другие из-за размеров не могли проехать по мостам и в тоннелях, и на некоторых участках приходилось снимать их и нести на руках. Многие произведения оказались повреждены, часть можно было вообще не перевозить, поскольку они не представляли большой ценности. Марию Тересу Леон освободили от должности, сформировали новые подразделения. В Валенсии требовались эффективные работники вроде Бланки.

Мы знали, что коробки с книгами доставлены благополучно, но не знали точно, какие именно. Часть груза присоединилась к партии, не пройдя через наши руки. Произошло это после изъятия коллекции у Банка Испании, которым руководил элегантный человек с серыми глазами и отчетливым каталонским акцентом, никаких документов он не предъявил. Так его описала Бланка, и я сразу узнала Лунного Луча и задумалась, почему он не отправил книги в свое таинственное хранилище.

– Буду присылать тебе письма с бумажными гиацинтами и соловьями, найдешь в них все ответы, – пообещала Краснорукая.

Ожидалась долгая и тягостная осада, и университетский Ботанический сад, а также новую арену для боя быков засадили овощами и картошкой. По нашему рождественскому обеду – были даже яйца! – я могла заподозрить, что тетя Пака не так уж проста. Могла, но я была слишком занята другими мыслями.

– И что ты вечно сидишь дома, да еще с кислой миной? – говорила тетя. – Тебе следует развлекаться. Раньше ты где-то носилась, а теперь плетешься из библиотеки прямо в пансион, как грешная душа.

Разве мы с тетей жили не в одном и том же городе? Разве она не боялась обстрелов? Я не обратила внимания ни на ее бодрое настроение, ни на рождественское меню, ни на частые визиты дам в черном, запиравшихся с ней в гадательной гостиной. Я даже не заметила, что дам на самом деле было всего две, что ни день одни и те же. Стоило одной из них появиться (они никогда не приходили вместе), как тетя начинала суетиться. Иногда она куда-то уходила с гостьей, не застегнув пальто, словно забыв о холоде, и вскоре возвращалась – с вязанкой дров или с дефицитными продуктами, иногда она приносила даже мясо, от которого не отказывался и наш домашний вегетарианец дон Фермин.

Кот Один тоже вносил свой вклад в домашнее хозяйство. На самом деле кот принадлежал хозяевам ближайшей таверны, которым еще удавалось добывать продукты и которые почти не кормили кота, чтобы он ловил мышей, – и все знали, где эти мыши потом оказывались. Когда я проходила мимо таверны, оттуда неслись умопомрачительные запахи жаркого. Как-то раз Один выскочил из таверны мне навстречу и стал тереться о ноги.

– Мамбру[108], отстань от сеньориты! – закричала хозяйка, выглянув на улицу.

Я улыбнулась, услышав кличку, погладила нашего общего кота и шепнула:

– Так вот кто вешает тебе на шею противный колокольчик.

Кот согласно замурлыкал. В ту же ночь у меня на кровати появилась морсилья[109]. Кот стащил ее в таверне и принес туда, где его не обижали. Ангустиас приготовила с морсильей рагу и отложила мисочку для Одина. С тех пор каждую неделю он приносил нам дары. До сих пор меня охватывает нежность, стоит представить, как этот удивительный кот тащит по улице две последние сосиски в связке. Да, рождественский обед в тот год удался на славу, хотя мы и жили в атмосфере надвигающейся катастрофы.

Вечером того дня, когда последние постояльцы-беженцы уехали в Валенсию, а Ангустиас несколько часов простояла в очередях за продуктами по карточкам, пожилые сеньоры были странно тихи. Я крикнула тете, что пришла, но ответа не последовало. Дон Фермин рассказал, что днем к нам заходили республиканские солдаты, после чего тетя заперлась у себя и уже невесть сколько совещается с духами.

Беспокойство передалось и мне. Карлоса не было, а кто еще мог заинтересовать ополченцев? Карлос. Его губы. Смех с легкой хрипотцой. Неожиданно нежная кожа. Ясные карие глаза. Руки, скользящие ночью по моему телу. День, когда мы вместе читали Лорку. День, когда он учил читать Ангустиас. И я поняла, что весь мой мир теперь сосредоточен вокруг Карлоса. Меня пронзила боль от невысказанных слов: “Я спасаюсь только твоей чистотой и твоей любовью и своей любовью к тебе”. Стиснув руки, я впервые за шесть лет решила нарушить тетушкино уединение.

Я постучала, затем повернула ручку двери. Было не заперто, и я вошла.

Удивительно, но за все эти годы я ни разу не бывала в тетушкиных покоях. Я оказалась в отдельной квартирке с гостиной, спальней и ванной комнатой. На полках стояли книги спиритистов, изображение святой Агаты и деревянная скульптура младенца Христа. На мраморном столике – бакелитовый телефон, записная книжка и парные пепельница и табакерка, которыми никто не пользовался. Над камином висел написанный маслом портрет дона Фортунато, он сидел в зеленом кресле. Было ясно, что тетя собрала тут все, чем дорожила, создав своеобразный мавзолей своему супружеству. Когда я открыла дверь, она вышла из спальни, отряхивая безупречно чистую юбку.

– Милая, я тебя не ждала. Хочешь рюмочку аниса?

Я села, чтобы скрыть дрожь в коленях при мысли, что, возможно, она хочет отвлечь меня, прежде чем сообщить печальную новость о Карлосе. Тетя достала бутылку и две рюмки из бара в форме звездного глобуса. Когда я пригубила анисовку, она наконец сказала:

– Мой сын погиб в Университетском городке, и я тут… грущу, что ли.

Она словно извинялась. А я испытала облегчение, что речь не о Карлосе, и сразу почувствовала себя виноватой.

– Конечно, тебе грустно. – Прозвучало так, будто я ее упрекаю.

– Наверное, надо все тебе рассказать, да? Что тут поделаешь. – Тетя печально вздохнула.

В браке со вдовым военным врачом у тети родился единственный сын, тот самый, которого она изредка упоминала