Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

На Эстрельиту я не могла рассчитывать, она целыми днями либо патрулировала улицы, либо разбирала завалы после бомбежек. На Карлоса тоже нет – он пропадал в госпитале. Дон Фермин покидал пансион только во время обстрелов – чтобы спуститься в убежище. Ангустиас все свое время посвящала военной экономике нашего хозяйства.

По дороге в кинотеатр я проходила мимо хорошо знакомых мне магазинов, хозяевам запрещали их закрывать, несмотря на то что продавать там было нечего и все полки занимали апельсины да рулоны залежавшихся тканей.

Иногда фильм прерывался звуками сирен, и мы покидали зал, хотя налеты и обстрелы по сравнению с предыдущим годом стали реже. Однажды я столкнулась в дверях с Эстрельитой, указывающей зрителям путь в бомбоубежище. Я помогла ей вывести из соседнего здания многодетную семью – подхватила на руки кудрявую девочку, прижала к груди и побежала туда, куда указала Эстрельита.

Именно тогда я впервые в жизни ощутила желание быть матерью. Матерью малыша с глазами Карлоса.

Станция метро, где мы укрывались, находилась совсем рядом, но по пути я успела подумать: отчего я не беременею? Потому что нездорова или потому что мудрая природа не дает привести в мир ребенка в столь жестокое время?

В убежище я поделилась этой мыслью с Эстрельитой, и больше всего ее удивило то, что я сплю с Карлосом. Выслушав, она прочла мне лекцию о противозачаточных средствах.

– Сейчас не время рожать, – резюмировала подруга. – Что ждет ребенка? Беды и нищета.

– Откуда ты знаешь про такие вещи?

– В моей профессии успеха добиваются только те, кто не может иметь детей, потому что стоит забеременеть – и артистической карьере конец. Многие делают аборт, а в итоге платят за него жизнью, так что в нашей среде весьма популярны все эти маленькие хитрости. Когда я работала в кабаре “Лидо”, то знавала французских, немецких и польских артисток, и каждая чему-нибудь да научила меня.

Раздался грохот, со стен отвалилось несколько облицовочных плиток. Ходили разговоры, что метро как убежище не слишком надежно и мощная бомба пробьет до самой платформы, но мы старались не обращать на это внимания. Кудрявая девочка заплакала первой, остальные дети вслед за ней. Десятки перепуганных малышей затыкали уши. У меня сердце сжималось от их слез.

Эстрельита состроила жизнерадостную гримаску, вмиг стершую с ее лица усталость, страх и даже несколько прожитых лет, села рядом с девочкой и принялась петь “Цветочницу”.

Даже голос ее зазвучал иначе, куда только подевались резкость и пронзительность? Голос неожиданно обрел бархатность и проникновенность. Дети успокоились, а их матери начали подпевать, отстукивая ладонями ритм. Эстрельита сотворила настоящее волшебство, и с каждым словом, с каждым куплетом испуг в глазах вытеснялся надеждой, голоса звучали тверже, а грохот рушащегося над нашими головами Мадрида превращался в звон бокалов, раскаты хохота и шорох перьев. С потолка сыпалась уже не пыль, а эстрадный туман – иллюминация счастливых времен. Эстрельита пела одну песню за другой, люди подпевали, хлопали, улыбались. Моя подруга перенесла их в иную, прекрасную, жизнь.

Как только грохот стих, а пение смолкло, чары рассеялись. В глазах у людей стояли слезы. Все смотрели на Эстрельиту. Она снова была прежней Эстрельитой – юной красоткой, что гипнотизировала мужчин искрометными куплетами, вот только теперь она использовала свою власть над людьми, чтобы вернуть им надежду. Легкомыслие и беспечность ее песенок оказались сильнее страха. Я хотела сказать Эстрельите, что для искупления грехов ей не надо спасать жизни, потому что ее песни спасают души, что она должна петь и дарить людям радость.

– Когда ты пела, я будто очнулась от долгого и тяжелого сна, – сказала я. – Глупости, да?

– Ничего подобного. По-моему, это самое разумное, что ты сказала за все время нашего знакомства.

Возвращаясь в пансион, я вспомнила, что не сказала Эстрельите о том, что вступила в Национальную конфедерацию труда. Решила, что скажу при следующей встрече и заодно попрошу спеть что-нибудь для меня одной. Какую-нибудь песенку, где не будет ни слова ни о войне, ни о политике, ни о разочарованиях. Что-нибудь сочиненное специально для того, чтобы сохранить мечту в мире, лежащем в руинах.

После отъезда Бланки новые приключения Праздного Человека приходили мне по почте. Время от времени я получала конверт, в котором лежала бумажная зверюшка, иногда такая красивая, что жаль было разворачивать и читать. Так я узнала о происходящем в Валенсии, и хотя многие новости уже обсуждались в коридорах библиотеки, я предпочитала дожидаться, пока их расскажет Бланка устами Праздного Человека.

Ценные книги складировались в левой из парных башен Серранос[110], их выбрали за прочность и дополнительно укрепили бетоном и мешками с песком. Ужас породил изобретательность, и инженеры рассчитали защиту от новых немецких орудий, использовавшихся франкистами. Когда Бланка писала, что Праздный Человек мечтает построить замок внутри своего замка, она имела в виду железобетонный свод, поддерживающий старинные готические своды башен; если она уверяла, что Праздный Человек мешку золота предпочитает мешок песка, она говорила об укреплениях. У этого своеобразного повествовательного метода были свои недостатки, и я долго не могла понять, зачем Праздный Человек копит рисовую шелуху, пока не узнала, что ее используют для амортизации возможных ударов. В ответных письмах, сложенных корабликом и помещенных в голубые конверты, я сообщала, что Праздный Человек курирует волшебную библиотеку, объемлющую все другие, и так Бланка узнавала о моих занятиях и обещала бережно хранить каталожные карточки с символом рассвета. Мой Праздный Человек боялся только одного: что волшебная библиотека поглотит его самого.

В истории о Праздном Человеке неизбежно проникали мои собственные переживания: огромная библиотека, создаваемая из экспроприированных библиотек, и правда грозила поглотить нас. Я черпала силы только в интересе, какой во мне пробуждали иллюстрированные кодексы и сладковатый запах старой бумаги. Я скучала по нашим с Вевой фантазиям первых дней работы в библиотеке и иногда, помогая перетаскивать коробки, возрождала их в одиночестве. Новые условия работы помогали воображению, хотя мы уже не искали сокровища, а пытались их спасти.

До тех пор самые ценные книги из Национальной библиотеки, Ботанического сада или Академии истории лежали практически на одном месте, а мы разбирали коробки с томами из конфискованных собраний – например, из библиотеки монастыря Эскориал[111]. Но с приходом Моньино началась транспортировка таких книг, как первое издание “Дон Кихота” или Библия Гутенберга, хранившихся в сейфе, ключ от которого был только у Наварро Томаса, так что в Валенсию они поехали прямо в нем. Даже те, кто противился эвакуации, участвовали в ней, пусть и жалуясь на бессмысленность этой работы, ведь франкисты вот-вот войдут в столицу. В