Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Он сказал это так, словно речь шла о раненых и умирающих, которые ждут хирурга, а не реставратора, словно это не книги, а люди, беженцы – женщины с детьми, которые прячутся от ужасов войны в темном подвале и надеются на чудо.

Книжный Ангел сумел донести до Карлоса мысль о важности сохранения книг, потому что, в отличие от меня, мог показать это наглядно. В Национальной библиотеке или в Археологическом музее Карлос видел, наверное, высоченные башни из неразобранных книг, чучела животных с блестящими глазами в ожидании упаковки и транспортировки, средневековые доспехи, расписные деревянные скульптуры Девы Марии, бесценные живописные холсты, сложенные в пуленепробиваемые ящики. Мои руки спасали памятники культуры от войны подобно тому, как его руки лечили солдат на фронте, но понял он это, только увидев, что простой смотритель готов ради книг рисковать жизнью. Анхель не был абстракцией. Глядя на него, Карлос понял и меня.

Франкисты распространяли слухи, что Комитет по охране похищает картины и книги и обменивает их на оружие, а те, кто с ним сотрудничает, – предатели и разорители родины. В качестве доказательства бессчетное количество раз пересказывалась история с рукописью “Песни о моем Сиде” и золотыми монетами из Археологического музея. Даже наш бывший директор Мигель Артигас нападал на нас, не стесняясь самых цветистых оборотов, и когда это дошло до некоторых коллег, они стали выступать против Луисы, в свое время отказавшейся разделить личную библиотеку нашего директора после изъятия.

– Тебя это не беспокоит? – спросила я.

– Милая, неужели ты еще не поняла, что никто нам не будет признателен за нашу работу? Если победят те, мы попадем в мародеры. Если наши – мы просто выполняли свой долг, не за что и благодарить. Если мы все сделали хорошо – так и должно быть, если плохо – нас обвинят в некомпетентности. Мы в ловушке, детка.

– Я имела в виду, не беспокоят ли тебя обвинения Артигаса в наш адрес и осуждение товарищей за то, что ты сохранила его библиотеку.

Луиса похлопала меня по руке:

– Боюсь, мы живем в эпоху огульного осуждения. – Она вздохнула. – Когда люди ни в чем не уверены, здравый смысл уступает место лозунгам. Меня критикуют за верность принципам, но нельзя разделять коллекции, пусть даже их владелец – фашист. Мне кажется, единственное, что мы можем сделать, – просто слушать свое сердце. Я в ладу со своей совестью. А вот некоторые из тех, кто меня публично обвиняет, на самом деле ничем не отличаются от того же Артигаса, потому и кричат так громко.

Глава 15

Цена жизни

Март 1937 года

Ангустиас ушла стоять в очередях, так что я сама открыла дверь Фернанде Якобсен, снова доставившей письмо. Вручая мне конверт, она пошутила, что, кажется, заделалась почтальоном.

– Это от одного раненого из больницы “Сан-Карлос”, – сказала Фернанда по-английски.

– Что ему нужно?

– Я не знаю. Врач попросил меня как о личном одолжении.

– Карлос?

Фернанда с улыбкой кивнула. Я приоткрыла письмо и узнала изящный почерк Лунного Луча. Карлос и Лунный Луч? Лунный Луч ранен? Мне захотелось узнать немедленно, я с трудом выговорила:

– Выпьете чаю?

С продуктами стало совсем плохо, но запасов ромашки у Ангустиас хватит еще как минимум на год.

– Я сейчас помогаю эвакуировать гражданских в Валенсию, так что не могу задерживаться, – отказалась она.

– Но вы пришли отдать мне письмо?

Я не знала, что и думать. Наверное, дело сверхсрочное, раз Карлос убедил Фернанду потратить время на столь странное поручение. Он ведь и сам мог принести письмо после дежурства.

– Мне в радость, если это даст человеку надежду.

Позже Карлос рассказал, что когда Фернанда спросила, что в этом письме такого важного, он ответил: надежда. Убедить Фернанду Якобсен дать крюк, чтобы доставить мне весточку от Лунного Луча, было проявлением любви, как букет цветов в более галантные времена.

Записка была короткой. Лунный Луч писал, что он в Мадриде, но ранен. Сообщал, что франкисты тоже стали интересоваться произведениями искусства и книжными раритетами, что они вывозят книги из Архитектурной библиотеки, которая теперь на их территории. Бургосское правительство уже создало Передовую художественную комиссию для защиты и реставрации культурного наследия, которую возглавил лояльный Франко архитектор Луис Менендес Пидаль. Лунный Луч добавлял, что не сумел с ним встретиться, но доверяет его профессионализму.

Лунный Луч подозревал, что Граф-Герцог свободно перемещается через линию фронта и сумел завладеть несколькими книгами из Архитектурной библиотеки. Похоже, это объясняло, почему он не сам отправился в Университетский городок на поиски “Книги Антихриста”. Письмо заканчивалось так:

Мы боремся за сохранение культуры, кто бы ни победил. Они теперь тоже предпринимают усилия в этом отношении, потому что задумались о своем решении уничтожить книги из списка. Впервые за долгое время у меня появилась надежда, и я спешу поделиться ею с тобой.

Эти слова ободрили меня. Мне ужасно хотелось увидеться с Лунным Лучом, но предстояла смена в Национальной библиотеке. На работу я шагала, испытывая давно забытую радость. Коллег с каждым днем оставалось меньше, а работы только прибавлялось, но никто не роптал.

Вечером Карлос вернулся в пансион, и я проскользнула в его комнату. Мне не терпелось услышать, что случилось с Лунным Лучом. Так что мы начали с разговоров.

– Я нашел его неделю назад в подземном тоннеле, недалеко от первой линии огня и выхода, через который мы втаскиваем в туннель раненых. Пулевое ранение в ногу, он мог истечь кровью. – Карлос вздохнул. – Он проник в подземелье со стороны франкистов, позже я выяснил, где именно, и замуровал проход.

– Так он шел с той стороны.

– Да, думаю, что да. И ему очень повезло.

Я сглотнула. Себастьян говорил, что Лунный Луч ведет себя так, будто заговорен от пуль. Может, он слишком верит в свое знание подземного лабиринта. Наверное, Лунный Луч чувствовал себя в безопасности там, куда не долетают ни пули, ни бомбы, но иногда все же приходилось выбираться наружу. Я представила, как из последних сил он ползет по тоннелю. Может, он пытался выбраться наружу и не сумел, остался без света, потерял надежду выжить. Я ощутила его страх, ужас, быть может, смирение.

– Как ты наткнулся на него?

– Шел по тоннею, напевая немецкую песенку, которой научил меня дон Херманико, так я практикуюсь в языке. И вдруг из темноты кто-то обратился ко мне по-немецки. Я подумал, что это раненый враг, и по-немецки же спросил его, кто он. Ответом было “Никто” и цитата из “Одиссеи”[114].

Лунный Луч был верен себе. Я представила эту сцену: