Храм Фортуны - Элоди Харпер

отвар из чеснока и меда подмешивают в чай, – говорит он. – Пить два раза в день, утром и вечером. И лучше всего добавить немного имбиря. Моя жена сможет приготовить для тебя это лекарство.

– Имбирь стоит дорого, – ворчит мужчина. – Наверняка жар спадет сам собой еще до начала фестиваля. Это жена настояла, чтобы я пришел сюда. Она не хочет выходить из дома, просто сидит и рыдает. Даже рабу не доверит лекарство.

– Твой ребенок очень мал, – говорит Фиделиус, пропустив мимо ушей слова покупателя, что его заставили сюда прийти. – Много имбиря не потребуется. Моя жена Тимарета отлично готовит отвары. Ее отец был врачом в Аттике.

– Сколько?

– Пятнадцать сестерциев.

Мужчина тяжело вздыхает.

– Очень хорошо, – говорит он, не глядя на Амару.

Фиделиус легонько трогает дочь за плечо; она сидит под прилавком по другую сторону от него и плетет венок для Сатурналий.

– Не могла бы ты принести матери мед и чеснок?

Фиделия откладывает пучок еловых веток и остролиста, а отец поднимает табурет, на котором она сидела, и идет с ней в другой конец лавки. Он ставит табурет, чтобы она могла встать на него и дотянуться до полок, а затем ждет, пока она выберет нужные баночки, произнося по буквам названия ингредиентов. Амара знает, зачем Фиделиус это делает: чтобы их ребенок мог читать как можно больше в течение дня.

– Спасибо, любовь моя, – говорит он, когда Фиделия передает ему баночки с чесноком и медом.

Амара достает из тайника под прилавком флакон с драгоценным соком имбиря, а Фиделиус приносит ей все остальное. Теперь, когда он перестал быть Филосом, он двигается по-другому. Амару до сих пор удивляет, как сильно изменила его нынешняя жизнь. Он кажется выше ростом, и хотя его спокойные манеры остались прежними, но теперь они вызывают уважение, которого ему всегда не хватало, когда он был рабом.

Их заказчик наблюдает за Фиделией, пока девочка возвращается к своему венку.

– Ты научил свою дочь читать?

– Она читает по-латыни и по-гречески, – отвечает Фиделиус. – Оба языка необходимы для нашей торговли. Она уже умеет сама готовить простые лекарства.

– Из какой части Аттики твоя жена?

– Из Афидны, – отвечает Фиделиус за Амару.

Она привыкла молчать в присутствии новых клиентов. Они обосновались в греческом районе Неаполиса, и хотя большинство семей их соседей уже несколько поколений живут в Италии, но кое-что в отношении к женщинам напоминает ей о родном городе. Сама Амара пользуется большей свободой действий благодаря мужу-италийцу.

– Но ты не грек, – констатирует мужчина очевидное, учитывая акцент Фиделиуса. – Ты из Кампании, да? Ты освободил ее, чтобы жениться на ней?

Амара продолжает давить чеснок, чувствуя его горьковатый аромат. Они с Фиделиусом долго продумывали свою историю. Что сначала он получил свободу, а потом выкупил ее. Это самый безопасный вариант для ее женской чести, подразумевающий, что, даже будучи рабыней, она была – морально, если не юридически – замужем.

Фиделиус склоняет голову в знак согласия и кладет руку на спину Амары.

– Ее ценность для меня неизмерима.

Правда – это история, которая не сулит им ничего, кроме позора. Немыслимо, что Амара когда-то была рабыней в борделе, а потом стала влиятельной куртизанкой, разбогатев благодаря своему телу и уму, изменяла обоим своим патронам с рабом, который теперь играет роль ее мужа. И что, воспользовавшись неразберихой после извержения Везувия, эти коварные лжецы продолжают наживать свое состояние, как лисы из басни, полные решимости обеспечить лучшее будущее своему ребенку, чей статус свободнорожденного тоже ложь, ведь он украден у человека, который даже не был ее отцом. Амара начинает ложкой переливать снадобье для любопытного покупателя в банку. Она никогда не сможет рассказать, кто она такая, да и не хочет. И все же полное уничтожение ее прошлой жизни по-прежнему причиняет ей боль. Возможно, именно поэтому она не чувствует себя Тимаретой, ведь внутри она все еще Амара, а вот Филос без оглядки превратился в Фиделиуса.

Амара передает банку мужчине, глядя ему прямо в глаза.

– Давайте ребенку по ложке этого снадобья при каждом приеме пищи, – произносит она глубоким, сильным голосом, устав от того, что о ней говорят так, словно ее нет рядом. – Размешайте в чашке горячей воды, чтобы все растворилось, и дайте остыть, прежде чем дочь выпьет. И молитесь о ее скорейшем выздоровлении Афине Палладе.

Покупатель, выслушав Амару, поворачивается к Фиделиусу, чтобы ответить:

– За такую цену, я надеюсь, оно поможет.

Мужчина покидает лавку, и Амара тянется к Фиделиусу. Он коротко обнимает ее и целует в лоб, после чего они расходятся.

– Мне нужно отнести это Айрин, – говорит Амара, показывая на отвар из фенхеля и лаванды. – Она должна родить со дня на день.

– Конечно. Можешь не торопиться. – Он поворачивается к их дочери: – Ты ведь можешь помочь мне с магазином, правда?

Фиделия кивает отцу, преданно глядя на него широко распахнутыми глазами. Он всегда будет ее любимым родителем. Ее не пришлось уговаривать считать Филоса своим отцом, ведь он всегда был самым важным человеком в ее жизни, в то время как Руфус едва запечатлелся в ее памяти. Но даже если Фиделия начинает забывать свою жизнь в Помпеях – острые грани стираются, как галька, обкатанная морем, – отсутствие матери в раннем возрасте все еще сказывается.

Амара направляется к выходу, разминувшись с очередным покупателем, и, прежде чем выйти на улицу, проверяет, надежно ли закреплено покрывало, прячущее ее волосы. Она кивает своей соседке Эвмелии, махнувшей рукой в знак приветствия, а затем бодро шагает по тротуару. Улицы здесь окрашены в те же яркие красные и желтые цвета, что и в Помпеях, а воздух имеет тот же приморский привкус. И все же Амара никогда бы не спутала одно с другим. Неаполис – город побольше, и его длинные узкие улочки то поднимаются, то спускаются с крутых холмов, а с некоторых открывается роскошный вид на сверкающее синее море в туманной дымке. И теперь беженцы, чьи дома были разрушены гневом горы, еще больше растягивают улицы города, а самые невезучие по-прежнему живут в палатках на его окраинах. Император Тит вкладывает деньги в строительство новых районов Неаполиса – один из них назван в честь разрушенного морского курорта Геркуланум, – а также новых бань и большей арены. Непрекращающийся стук молотков, бесконечное мелькание телег и каменщиков – все это делает город более оживленным, многолюдным и хаотичным, чем Помпеи. Иногда он почти напоминает ей Рим.

На углу улицы Амара останавливается. Она поднимает руку, касаясь основания святилища в стене – небольшого углового алтаря Афины Паллады, обвитого змеями. Ярко раскрашенная статуя богини стоит в своей нише и смотрит на дорогу, а от тлеющего у ее ног подношения исходит резкий