Королевская заноза - Риз Боуэн

не заметила, что запачкала жиром перчатку, которую опрометчиво забыла снять. Я шла, пока впереди не показался Лондонский Тауэр и Тауэрский мост, обрамлявший Темзу, словно рама картину. В лучах вечернего солнца белый камень башни стал нежно-розовым. Трудно представить более привлекательную картину. Я нашла скамейку и села, рассматривая оживленную реку. По ней поднималось грузовое судно; когда оно было уже у моста, пролет взметнулся вверх, пропуская его. Движение по обе стороны Темзы остановилось. Темная, маслянистая река текла мимо меня, кружа на поверхности мутных вод какие-то обломки и мусор. Солнце опустилось ниже, подул холодный ветер, и сидеть у воды мне расхотелось.

Оставалось еще больше часа, и хотя в это время на Уоппинг-хай-стрит было достаточно оживленно, это была явно не та часть города, где следовало привлекать к себе внимание окружающих. Если бы меня сопровождал кавалер, мы могли бы зайти в один из многочисленных пабов, где, несмотря на депрессию, было довольно оживленно. Наконец я вспомнила про русскую чайную. Я вернулась в переулок и зашла внутрь, тотчас приковав к себе взгляды остальных посетителей. Я уже села за столик, когда вдруг заметила, что, кроме меня, здесь нет ни одной женщины.

— Я вас помню, — сказал пожилой официант с сильным акцентом. — Вас и другую девушку. Вы заходили, когда зарезали того несчастного молодого человека.

— Верно, — подтвердила я.

— И зачем вы вернулись? — требовательно спросил он. Акцент у него был и правда сильный.

— Сидни Робертс пригласил нас на одну из этих своих встреч, я решила, что надо отдать ему дань уважения, и пришла.

Он шмыгнул носом.

— Не лучшее место для молодой девушки после наступления темноты. Шли бы вы домой, мисс.

После захода солнца мне и самой пришло в голову, что это не лучший район для прогулок в темноте, а ведь по окончании собрания предстоит как-то добираться до ближайшего метро. Но я видела автобусы. Я могла бы доехать на автобусе до менее опасной части города, а там нашла бы такси. Я заказала чай. Его подали в стакане в серебряном подстаканнике. Чай был некрепкий и сладкий, с долькой лимона. Я с благодарностью отхлебнула из стакана и постаралась пить как можно медленнее, прислушиваясь к разговорам, которые велись вокруг меня. Думаю, в основном люди тут говорили по-русски, хотя мне показалось, что я расслышала и немецкую речь.

Около половины восьмого я пошла к церкви. Двери были уже открыты, и внутри сидело несколько человек — рабочие в матерчатых кепках и нестарая еще женщина в черном. Они кивнули мне, и я кивнула в ответ. Постепенно скамьи заполнились, и все вокруг затянуло пеленой табачного дыма. Тут и там раздавалось покашливание. Вечер был теплый, в неподвижном нагретом воздухе явственно ощущался запах немытых тел, что было не очень приятно. Скамья оказалась жесткой и неудобной, я чувствовала, что привлекаю к себе внимание. Я выделялась из общей массы, хотя на мне был самый простой из моих нарядов. Многие из присутствовавших были в поношенной одежде, на локтях и коленях можно было разглядеть искусно поставленные заплатки. Я была слишком опрятной, слишком культурной и слишком хорошо одетой. На какой-то миг мне стало жаль, что я не последовала дедушкиному совету и пришла сюда. Чего, собственно, я надеюсь достичь, сидя здесь? Эти люди были друзьями Сидни. Они захотели бы защитить его, а не убить.

— Я вас здесь раньше не видел.

Молодой человек в ярко-красном жилете опустился на скамью подле меня.

— Да. Я тут впервые. Я дружила с Сидни Робертсом — его убили на прошлой неделе.

— Да, я слышал об этом. Бедняга.

У моего соседа была хорошо поставленная речь, а на пальце я заметила перстень с печаткой. Значит, он нашего круга.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Меня зовут Майлз. Думаю, вам предстоит большое удовольствие. Билли — великолепный оратор.

Я хотела спросить этого Майлза, не учился ли он в Кембридже вместе с Сидни, но в этот момент дверь в передней части зала отворилась, и несколько человек поднялись на сцену. Объявили докладчика. Это был скромный невысокий человек лет сорока. Одежда на нем была не лучше, чем на его слушателях. Но стоило ему открыть рот, и я поняла, что имел в виду Майлз. Он рисовал картины нового общества, где богатства будут распределяться между всеми и каждый будет трудиться.

— Империя разжирела и окрепла, потому что рабочие гнули спины. — Теперь, когда первая скованность прошла, он принялся стучать кулаком по столу. — И какова же благодарность? Что мы получаем взамен? Мы получаем извещения об увольнении теперь, когда объемы производства сокращаются. Кто воевал в окопах? Рабочие. Мы. А где были офицеры? Пили виски за нашими спинами. И кто сегодня стоит в очередях за хлебом, кто ищет хоть какую-нибудь работу, пока хозяева возвращаются к своим жарко натопленным очагам? Мы, друзья. Это мы поддерживаем империю в рабочем состоянии, и никто никогда нас за это не поблагодарил.

А что, если нам изменить этот порядок? Если нам стать хозяевами? Если мы выберем своих людей, чтобы управлять угольными шахтами и шерстопрядильными фабрикам, доками, самой страной, наконец? Мы бы уж знали, что такое тяжелая работа. Мы бы следили, чтобы каждый человек получал справедливую плату за свой труд. Мы бы охраняли труд. Больше никаких завалов на шахтах, никаких оторванных пальцев из-за неисправных машин. И все это не какие-то сказочки. Все, что нам нужно, это рассказывать о себе, сделать так, чтобы наши идеи распространились, и тогда люди пойдут за нами. Изберите нас в парламент, и это станет началом нового движения, которое никто уже не сможет остановить.

— Там уже есть трудовики, если вы не заметили! — проорал какой крикун из задних рядов.

— Лейбористы? — Билл Стратт засмеялся. — Разве они заботятся о рабочих? Не больше, чем тори, согласитесь? Разве они остановили увольнения, разве поддержали забастовки и голодовки? Нет, они этого не сделали. Пришло время перемен, товарищ. Пришло время истинного социализма. Пришло время взять то, что принадлежит нам по праву.

— С чего ты взял, что при новых порядках мы станем жить лучше? — потребовал ответа другой голос. — Посмотри на Россию. Им стало лучше при Джо Сталине? Они голодают, приятель. Одно неверное движение, и их отправляют в Сибирь, как я слышал.

— Да, но Россия совсем другая страна, — сказал Стратт. — Русские крестьяне… они были почти как рабы, ведь так? Не такие образованные, как наши британские рабочие. Они не привыкли отстаивать свое мнение, не то что мы. Так что России еще