Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

на это отреагировали мы, студенты, и вообще народ вокруг? Честно скажу – никак, дескать, ввели войска – значит, так надо. Мы привыкли к тому, что наша страна постоянно кому-то помогала в борьбе за свободу, в строительстве «новой жизни». Видимо, очередь дошла и до Афганистана (такое хлёсткое и одновременно ёмкое по смыслу и символичности сокращение «Афган» появится немного позже). И никто не догадывался, к каким последствиям это приведёт, что совсем скоро на долгие десять лет слово «Афган» станет настоящей страшилкой для всех матерей, имевших сыновей призывного возраста.

На смену истории КПСС пришла марксистско-ленинская философия. Разница между ней и традиционной философией есть, и весьма значительная – на то она и «марксистско-ленинская». Вначале, пока изучали универсальные законы – отрицания отрицания, перехода количественных изменений в качественные и другие – было интересно. Но когда начался плавный загиб в сторону обоснования неизбежности победы коммунизма и притягивание «за уши» всего внушительного здания мировой философской науки, начиная с Аристотеля и Сократа, к делу священной борьбы пролетариата за своё освобождение, стало скучновато.

Курс политэкономии оказался наиболее интересным, а «Капитал» Маркса я считаю самым дельным трудом из всего, что нам пришлось изучать. Там хотя бы всё логично. Преподаватель обожал политэкономию капитализма, но совершенно равнодушно читал политэкономию социализма. Даже ляпнул как-то, что политэкономия социализма – это наука, которой, вообще-то, не существует. Правда, тут же исправился: она, мол, «э-э-э, м-м-м», пока ещё в стадии становления и развития (это на седьмом-то десятке лет «торжества» идей социализма!).

Неожиданно интересным оказался «Научный атеизм»: удалось многое узнать про мировые религии, ведь познавательной литературы, сжато излагающей суть и структуру основных вероисповеданий, тогда практически не было. И если бы не проходящая красной нитью через весь курс аксиома с общим смыслом «Бога нет», то этот предмет можно было бы смело именовать «Основами религий».

И вот, наконец, подошло время «святая святых»: на четвертом курсе началось изучение «Научного коммунизма». Уф-ф! Какая-то несусветная заумь, тавтология и набор заклинаний. «Попурри» из всего, что мы уже изучали, с добавлением новых умозаключений про совершенствование и развитие общенародного государства от стадии «диктатуры пролетариата» до высот «развитого социализма». Про структуру лишённого антагонизмов бесклассового общества, состоящего из двух родственных классов трудящихся – пролетариата и колхозного крестьянства, с «прослойкой» из нас – будущей интеллигенции. Вновь пафосно зазвучали привычные декларации: про Ленинский университет как передовой край овладения марксистско-ленинским научным мировоззрением и про нас, «студентов-ленинцев», которые должны являть собой маяки для всей советской молодежи.

Главная роль в построении коммунизма отводилась рабочему классу – «гегемону революции». Звучали какие-то абстрактные, фантастические положения и утверждения от имени некоего выхолощенного, безликого или, как сейчас говорят, виртуального существа по имени «Пролетариат». Мне всё время хотелось с ним познакомиться и потолковать за жизнь, однако с отдельными встречавшимися его представителями всё время не везло (а за кликуху «гегемон» можно было и вовсе получить в грызло). Понял одно: учением «самого революционного в мире» класса пичкали только нашу «гнилую прослойку» – интеллигенцию, тогда как самим работягам «их» теория была глубоко по барабану.

Отмечу один удивительнейший факт: почти никто из моих сокурсников и вообще ровесников не может назвать две основные фундаментальные работы Ленина. Не пересказать содержание или привести какие-то цитаты из них, а всего-то – назвать. Ведь любой образованный человек выдаст, не задумываясь, главные произведения, скажем, Толстого, Достоевского, Шолохова или Булгакова. Даже старику Марксу в этом плане повезло почему-то больше, чем «дедушке» Ленину, ибо вопрошаемые мною бодро выдают: «Капитал»! Получается, затраты учебного времени на изучение общественных дисциплин были потрачены практически впустую.

Система высшего образования в ту пору была насквозь идеологизирована. Если хочешь в аспирантуру или просто работать в вузе – докажи верность системе. Поучаствуй в комсомольской работе, повыступай на собраниях, прими личные комплексные планы, пройди Ленинские поверки, сдай Ленинские зачёты. Ну а если хочешь расти дальше, возглавить кафедру, а тем более факультет – изволь вступить в ряды КПСС. Стать доктором наук без партбилета тоже было весьма затруднительно. Но вступить в партию представителю не имеющей четкой классовой ориентации «прослойки» было ох как непросто, хоть на завод к станку топай!

Однако, справедливости ради, для нас, простых студентов, она, система-матушка, была, в целом, не самой плохой: выплачивала приличные стипендии, обеспечивала иногородних общежитиями и гарантировала трудоустройство по специальности. Никто не платил за учебный процесс, абсолютно все были, как сейчас говорят, бюджетниками. Никто не башлял экзаменаторов, не учился «заочно» на очной форме обучения. И никто из студентов не приезжал на занятия на личном авто, тем паче, в сопровождении охраны. Единственное, что мне не нравилось в ней, – обилие «добровольно-принудительных» повинностей и жёсткая смычка между получением образования и долбёжкой классовой идеологии.

* * *

Однако при всей строгости и политизированности системы, обилии всевозможных предписаний и ограничений, подавления личности всё же не происходило. Система довлела, но не ломала, пространства для относительно свободного развития и саморазвития хватало вполне. Нужно было лишь правильно подобрать «нужную позу».

Мы умели «отделять зёрна от плевел», философски отсекать негатив, ставить духовное выше материального, читать между строк и видеть «за кадром», отрешаться от официальной трескотни и ценить то сокровенно-трепетное и глубоко затаённое в душах подавляющего большинства людей, что создавало истинную общность и духовность советского народа. Именно то, что помогало нам всё правильно понимать, не унывать и радоваться жизни.

Да, коммунистов постоянно держала в мучительном напряжении какая-то необъяснимая опаска, что вдруг советские люди станут богатыми сверх некоего уровня, достигнув которого, они перестанут «строить коммунизм» и стремиться к его «светлым идеалам». Слово «зажиточный» воспринималось властью однозначно негативно. Зажиточный – значит потенциальный противник. А уж «частный собственник» – однозначно враг! Враг системы. И лучше свою зажиточность, если она имела место, не демонстрировать.

Но, знаете, друзья, несмотря на вышеописанные «чудеса», равнодушие и насмешки людей над перлами официальной пропаганды, невзирая на многие выдуманные властями условности и неистребимую тягу к запретительству, всё же вынужден признать подлинную народность правившей в те годы партии. Одним из самых популярных лозунгов был: «Народ и партия едины!». И люди, в массе своей, не относились к ней как к какому-то чужеродному явлению, а коммунистов, несмотря ни на что, воспринимали своими, родными.

Конечно, огромную роль сыграло то, что все власть предержащие мужи (женщин во власти были единицы) в своё время, как пелось, «вышли из народа, дети семьи трудовой». Некоторые из них даже проливали кровь на фронтах Великой Отечественной. Но немаловажным мне представляется и тот факт, что миллионы рядовых коммунистов сплошь