Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

камыша и рогоза азартно охотились на рыбу пеликаны с кудрявым хохолком на затылке. Ибисы расхаживали по болотным кочкам, задумчиво вытягивая черный клюв. Будто размышляли, какому же богу письменности они теперь служат – египетскому Тоту или вавилонскому Набу. Дикие утки и гуси деловито чистили перья. Лебеди рассекали водную гладь, красиво изогнув длинную шею.

Когда солнце скатывалось в толщу пальмовых рощ, на реку опускалась теплая неподвижность. С наступлением темноты жизнь в пойме постепенно замирала. Ласточки прятались в гнезда. Бобры лениво отряхивались на отмели.

Даже безвольно повисшие листья пальм казались в сумерках усталыми. Лишь загадочные темные рыбины продолжали выскакивать из воды, хватая на лету наглое комарье.

В это время Геродот взъерошивал охапку сена на дне куфы, чтобы устроиться поудобней. Набитую исписанными дифтерами и папирусными свитками котомку клал под голову.

Сунув сухую травинку в зубы, галикарнасец опрокидывался на спину и неотрывно смотрел на молодой месяц в бледном, размытом ореоле. А месяц так же внимательно смотрел на него.

Оба молчали.

2

С Геликой Геродот познакомился в Описе. Он и раньше видел эту тонколицую девушку на остановках. Яванка плыла в одной из больших куф вместе с отцом, который заправлял торговлей кожами в Ниневии.

Она запомнилась ему прежде всего глазами. В зрачках цвета обжаренного ячменного солода нет ничего необычного. Такого цвета глаза найдешь у половины эллинок. Но вот взгляд… Серьезный, испытующий, глубокий, словно со дна ручья на тебя смотрит притаившаяся Наяда.

И еще одна странность – всегда одетая в темное, она и на голове носила черный платок, будто соблюдала траур. В одежде отца при этом галикарнасец не замечал ни одного намека на перенесенное недавно горе.

На вид Геродот дал бы ей не больше шестнадцати. В стройном худом теле все еще чувствовалась подростковая угловатость. Лицо могло показаться застывшим, если бы временами с ним не происходило чудо.

Уголки губ вздрагивали невесомо, едва заметно, будто бабочка шевельнула крыльями. И вот уже щеки дрогнули, а глаза залучились радостью. Ниневийка преображалась, сменив настороженную недоверчивость матерой лисицы на жизнерадостное дружелюбие ручного лисенка.

На базаре она не отходила от отца ни на шаг. Геродот не раз наблюдал, как тот ожесточенно торгуется, в то время как дочка просто молча стоит рядом.

Не принимая участия в споре купцов, Гелика будто служила защитной гермой, межевым кудурру, храмовым обелиском возле которых не принято творить или замышлять худое. И спор утихал. Купцы как-то мирно и уже по-хорошему договаривались, скрепляли сделку рукопожатием. Потом лезли за печатью.

Но он не подходил к ней. Зачем… Ему за тридцать, он в два раза старше. Что ему до неоперившегося птенца. Поэтому, узнав друг друга в базарной толчее, он и ниневийка каждый раз отводили глаза.

В Описе их свел случай.

Гинд нес тягучие темные воды в Тигр. Ветер с Загросских гор поигрывал листьями сикомор, отчего на белых оштукатуренных стенах домов плясали яркие пятна. Нанесенная суховеем пыль мягко вязала ступни, щекотала нос, хрустела на зубах.

Геродот решил осмотреть окрестности с террасы зиккурата вавилонского бога врачевания, плодородия и благосостояния Шамаша. Купив у лоточника меру ячменя, он завернул зерно в пальмовый лист.

Затем низко поклонился стеле с изображением длиннобородого старца в тиаре, огладил щеки, будто приводя себя в порядок перед священным ликом, и ступил на пандус. При этом мысленно попросил прощения у Зевса Карийского.

С глубокомысленным видом замерев лицом к солнцу, галикарнасец медленно высыпал ячмень в обрыв под стеной. Глядя, как ветер подхватил струйку жертвенного зерна, закружил его в воздухе, разметал да и швырнул на кроны деревьев, он зашевелил губами, словно молится солнечному богу. На этом мнимый ритуал можно было заканчивать.

С высоты яруса ему было хорошо видно, как на западе блестит подернутая рябью гладь огромного водохранилища Навуходоносора. От серо-голубой полосы Тигра на запад, в сторону священного города Сиппара, отходили каналы, теряясь в лиловом дневном мареве.

Вдоль каналов из земли гигантскими морщинами вспучивались заградительные валы. На каждом валу горел сигнальный костер. Сейчас дым был мирным – негустым и серым. Копейщики несли возле костров круглосуточное дежурство.

«Мощные, конечно, укрепления, – скептически подумал Геродот. – Только никакие валы не помогли вавилонянам сто лет назад остановить армию Кира… Не остановят они и нашу фалангу, когда придет время».

По равнине на юг двигались цепочки караванов. Темные глыбы плотин служили таможенными заставами. Такую не обойдешь: широкий и глубокий канал можно пересечь только по плотине.

Хотя находятся и неопытные ловкачи-первоходы. Однако копейщики бдительно следят, чтобы караваны не устраивали незаконные переправы. Нарушителей разворачивают к таможне, где царский писец уже готов наложить на них серьезный штраф.

Над водным простором реяли похожие на расправленный свиток папируса паруса с раскинувшим крылья фаравахаром. Приняв отрешенный вид, разведчик принялся считать боевые корабли персов.

Потом он перевел взгляд на ближний, восточный, берег. Вгляделся в причалы, ряды складских зданий, грузовые пристани со штабелями строевого леса, грудами металлов, кучами балластного песка и буреломом из разномастных якорей.

После этого присмотрелся к казарме. На глаз определил размеры пяти широких слепых бараков. Заметил пирамиды копий, отхожую яму, скотный двор, в котором разгуливали свиньи и овцы, а также вбитый в землю столб с привязанным к нему голым штрафником. И шесты перед бараками. На верхушке каждого шеста дергался хвостатый разноцветный вымпел.

Мысленно сосчитал количество копейщиков в казарме. Сопоставил с размером табуна в загоне. Удовлетворенно кивнул головой: «Да… Все верно… Сто голов – это на круг конница прикрытия по флангам, да еще отряд полевой разведки… Стало быть, в казармах не меньше хазарабама».

Сосчитав, озадаченно нахмурился: «Эх… Жалко вымпелы отсюда не разглядеть».

Из трубы большого сарая валил черный дым. Перезвон кузнечных молотов метался над рекой, доставая до террасы зиккурата. Голые люди лопатами ворошили кадящие черные кучи. Другие, такие же голые, грузили собранный в мешки шлак на подводы.

А вон и легкие боевые двуколки стоят, уткнувшись дышлом в землю. Даже отсюда видно, как сверкают на солнце отточенные серпы в ступице. Горючий кизяк хранится не навалом, а в корзинах. Двор тщательно подметен, на привязанной между бараками веревке сушится выстиранное исподнее.

«Надо же, – уважительно подумал Геродот, – варвары, а порядок соблюдают».

Напоследок все-таки опять посмотрел на запад. Прищурился, пытаясь дотянуться взглядом к далекому Евфрату. Досадливо поморщился – нет, не выходит. Глаза вязнут в дневной дымке. От Описа до Сиппара клади парасангов пять, а то и шесть, не просчитаешься.

Наконец галикарнасец облегченно вздохнул и расправил плечи. Бросив последний взгляд на казарму персов, с запоздалой мстительностью решил: «Ну,