На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

Единственное, чего не хватало здесь Толкаеву, – это кистей и красок; но тут уж ничего не поделаешь. Раза четыре он отправлял матери сообщения, что жив и прекрасно себя чувствует, по-прежнему не отвечая на её звонки, хотя – как ни старался отыскать в глубине сердца остатки недавней горькой обиды, – к своему удивлению, ничего не находил. Наоборот, какое-то предвестие стыда и раскаяния ворочалось там, в придонной тьме. Тёма утешался бескомпромиссной мыслью, что сожаление о прошлом – это бесполезная слабость. Стыд не изменит того, что было, как и тревога не обезопасит будущее.

За эти две недели он выучил слово пипидастр и узнал о Еве много нового. Так, например, когда она готовила или убирала дом, никто не допускался ей в помощь, потому что на свете нет никого, кто был бы в состоянии сделать как надо – так же хорошо, как она. Или вот: у неё были изрядные запасы особого варенья, которое она готовила из лисичек и подавала к столу вместе с сырной тарелкой – взамен мёда.

А ещё у Толкаева создалось впечатление, что любовь Евы к театру объясняется тем, что в этом доме она сама таила какую-то трагедию. На эту мысль его навела найденная однажды под черёмухой в дикой части садика дохлая кошка, которую, вероятно, затрепал Гамаль. На морде кошки застыл оскал, а под неопрятной клочковатой шкурой шевелились черви и жуки-могильщики. Вид её был ужасен, потому что казалось, будто разлагающаяся падаль судорожно дышит.

Но Тёма не желал думать о мрачном и грустном. Эти июньские дни, прохладные рассветы, вечера и ночи за бутылкой вина, дальний гром, раскатистый и протяжный, как зевота, россыпи звёзд в небе и прочие мелочи жизни: автомобили, люди на улицах, фасады домов, внезапный дождь в онемевшем за миг до его начала саду, – всё сверкало, будто сама жизнь, как драгоценность, во всех своих подробностях была оправлена в свет. И всем этим Толкаев был обязан женщине, которая его приютила, явившись перед ним – как ясное небо, как хорошая новость, как исполнение желания, о котором он ещё не успел попросить. Каждое утро теперь Тёма, вдохнув пропитанный счастьем воздух, падал в чудесное пространство города – и с глупой улыбкой на лице бродил по набережным, чувствуя себя персонажем удивительной книги, прочитанной когда-то в детстве, а теперь забытой, но радость фантомного узнавания тёплой волной окатывала его сердце.

Уже на второй день его водворения в доме на Каменном острове чечевицу сменили рис и картофель, а баранина в дальнейшем чередовалась с цыплёнком, телятиной и форелью. За Тёминым бельём Ева тоже следила и подвергала его регулярной стирке. Правда, немного смущало Толкаева то, что он находился здесь всё-таки на нелегальном положении: Ева просила его не попадаться адвокату на глаза и выводила на улицу, сперва убедившись, что хозяина либо нет в доме, либо он работает в кабинете на втором этаже и путь свободен, так что, похоже, тот и впрямь ничего не знал о его существовании.

Адвоката звали Ильёй Семёновичем, он был стариком лет шестидесяти или даже больше, но довольно бодрым, с блеском в глазах и уверенной, не шаркающей походкой. Толкаев, в ленивой истоме наблюдая за тем, как оса ловит комаров на внешней стороне оконной москитной сетки, несколько раз видел его прохаживающимся по садику, но чаще опознавал присутствие хозяина по звукам – слышал, как тот выезжает на машине в контору по своим адвокатским делам, растапливает в гостиной на первом этаже камин, скрипит креслом в кабинете или кашляет и кряхтит в спальне.

С другой стороны, если рассудить, хоть нос к носу они и не сталкивались, адвокат тоже имел возможность видеть Тёму в окно, когда тот возвращался с Евой и Гамалем после прогулки или после вылазки с Евой за провиантом. Зато слышать – не мог точно: в доме при хозяине Толкаев не производил ровным счётом никакого шума, способного просочиться из комнаты Евы, и ходил в войлочных тапочках, которые выдала ему рыжая фея, обязав переобуваться в прихожей. Как бы то ни было, Илья Семёнович вёл себя так, будто был не осведомлён о присутствии в его доме постороннего человека. А если и был осведомлён, то в конце концов, возможно, у него существовала на этот счёт какая-то договорённость с незаменимой домработницей, в одиночку содержащей в порядке большой дом, – такой вариант Тёма тоже не исключал.

Однажды утром, на исходе второй недели, когда они с Евой собирались выгуливать Гамаля, та ненадолго отлучилась – то ли что-то забыв в комнате, то ли по прозаической нужде, – и Толкаев остался с собакой в прихожей наедине. В руках его были мокасины, на которые он собирался сменить тапочки, делавшие его походку кошачьей, но тут произошло странное. Гамаль, подозрительно обнюхав Тёму, его не признал. Следом раздалось глухое рычание, каким пёс обычно сопровождал свою готовность наброситься на чужака. Тёма не хотел пускать в ход мокасины, которые держал в руках, – Ева запрещала ему бить и наказывать собаку, да лёгкие туфли тут не очень бы и помогли. Добавив в голос сиропа, Толкаев попытался успокоить пса, но тот уже ринулся в атаку.

Растерявшись от неожиданной враждебности обычно безразличного к нему Гамаля, Тёма машинально запустил в него парусиновую обувку, не отдавая себе отчёт, хочет ли он напугать взбесившуюся тварь – или отбиться. Ни того, ни другого не случилось: туфли полетели в цель без должной силы, Гамаль шарахнулся в сторону, и мокасины шлёпнулись на пол. Сопротивление Толкаева лишь сильнее разозлило пса. Осознав неизбежность боя, безоружный Тёма в дремучем ужасе, предчувствуя хватку острых зубов на своих икрах, бросился через просторную прихожую вверх по лестнице, и на втором этаже, метнувшись к первой попавшейся двери, дёрнул ручку. Вопреки ожиданиям, собака не настигла и не вцепилась в него. Дверь с быстрым скрипом распахнулась, и беглец, поспешив захлопнуть её за собой, повалился прямо на широкую кровать Ильи Семёновича, не сразу сообразив, что хозяина нигде нет, хотя ещё пару минут назад, перед тем как Ева позвала собаку звонким «гулять!», из спальни адвоката раздавалось покашливание и кряхтение. Обычно хозяин дома вставал уже после того, как Гамаль возвращался с утренней проминки. В ванной? Но его домашний халат валялся тут же, на кровати…

Гамаль взвыл снаружи, и Толкаев услышал, как в дверь скребут его когти. Потом пёс шумно вздохнул, затих, и когти его зацокали по ступеням лестницы.

Тёма всегда считал, что владеет собой