На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

вторникам и четвергам, мама после обычной школы водила Архипа в школу искусств на 13-й линии, где сама работала бухгалтером. Там мальчик под надзором снисходительной преподавательницы портил бумагу и переводил гуашь и акварельные краски, с интересом болтая испускающие цветные шлейфы кисточки в стеклянной баночке с водой. Шлейфы получались красивыми; вода пахла дождём.

– Что же ты рисуешь фрукты такими большими? Ведь им на картине тесно, – говорила преподавательница.

Архип из озорства рисовал восковые яблоки и нектарины маленькими, как брусника и облепиха.

– Что же они у тебя такие крошечные? – говорила преподавательница. – Это фрукты в космосе?

Персонал школы искусств отличался завидным великодушием – занятия были платными.

* * *

Мама умерла, когда Архипу исполнилось четырнадцать.

Тогда его с апреля по сентябрь отправили на дачу к бабушке, которая во время разговора старалась не открывать рта и стыдливо подносила к губам ладонь – к старости в её зубах появились прорехи, но не завелось денег на дантиста. Всё, чем одарил её Бог, – это способность кротко сносить удары судьбы.

Зато она спасла Архипа, когда он столкнулся в огороде с гадюкой. Увидев узорчатую змею, Архип завизжал, а подскочившая бабушка одним ударом разрубила её лопатой. Голова с несколькими позвонками шеи и остальной обрубок извивались в конвульсиях, пасть гадюки распахивалась… Она, выпуская ядовитые зубы, кусала вьющуюся перед ней плеть собственного, но уже отдельного от неё тела. Архип был равно поражён видом разрубленной змеи и бабушкиной отвагой.

В остальном деревня оставила чудесные впечатления. Архип был городским ребёнком – и плохо разбирал, какие грибы едят, какими лечатся, а какие помогают увидеть лешего или твёрдую душу растоптанного ландыша, в последний раз вздрогнувшего, прежде чем выпустить длинную усатую сороконожку толщиной с большой палец, – и всё равно он был рад деревенской жизни. Рад, что его больше не мучают живописью. Что холмы укутаны мехами лесов. Что в чашечке одуванчика сидит маленький жучок и объедает жёлтые лепестки. Что стук костяшек домино, перемешиваемых бабушкой на столе, напоминает воробьиный гвалт. Что улитка прилипла к его руке поцелуем холодного брюшка. Что ночью чёрный луг, кроны деревьев, крыши домов в озарившем их лунном свете становятся оловянно-белыми, словно посыпанными сахарной пудрой. Что в кустах битый час напролёт, как скверный механизм, трещит дергач. Что можно просто стоять на берегу и смотреть на речку, где на перекате по торчащим из воды камням расселись трясогузки – качают хвостами, быстро вспархивают, хватая зазевавшуюся над водяным вьюном муху, и, довольные охотой, снова ловко садятся на каменные лбы. Иной раз он даже начинал петь от избытка чувств. Тогда бабушка просила:

– Не вой.

К сентябрю Архип вернулся в Петербург, и занятия в студии продолжились, но уже без мамы. Отец решил, что сын должен учиться живописи, раз этого хотела покойница, и не желал слышать никаких возражений.

Зато он не спорил с сыном насчёт одежды, а наряжаться Архип любил в радостное – носил пёстрые футболки, яркие штаны и клетчатые шорты. Отцу было всё равно, а Архип смотрел в зеркало на своё отражение – круглолицый, с ленивыми глазками, с расстилающимися редкими и липкими прядями на голове – и влажно улыбался. Вещи ему покупала бабушка, с которой они встречались в Академическом саду между 3-й и 4-й линиями, где кормили голубей и шуршали пакетами с обновками и фантиками от конфет.

Бабушка не общалась с отцом Архипа, но внука любила, жалела и печально вздыхала, когда провожала взглядом его нелепую фигуру.

Иногда в саду выгуливали лошадь, исполнявшую должность натурщицы при Академии художеств. Архип с восторгом и ужасом смотрел на неё, и изо рта его на подбородок вытекала медленная взблескивающая слюнка.

* * *

Шло время. Он по-прежнему ходил в школу искусств на 13-ю линию, где ничто не менялось: те же карандаши и краски, только ученики в группе становились младше, а он – старше. Да, ещё в мужском туалете на стене одной из кабинок кто-то нацарапал картинку – вертикальный глаз в окружении курчавых ресниц, помещённый между раздвинутых женских ног. Подпись гласила, удостоверяя очевидное: «Третий глаз». Если занятия по какой-то причине заканчивались раньше обычного, Архип шёл в туалет и подолгу смотрел на эту загадочную картинку, пока за ним не приходил отец и не уводил его домой – к макаронам с розовыми сосисками.

Дома отец в промежутках между телевизионными новостями про Запад, наказанный демократическими выборами, высокой коммуналкой и политиками с червивыми душами, как мог, окружал сына вниманием и заботой. Шутливо с ним боролся, поддаваясь и имитируя мольбы о пощаде, учил писа́ть в тетради ровно и без ошибок, рассматривал географический атлас, полный разноцветных стран, разучивал стихи и включал музыку, где стучали барабаны и звенели гитары, и голоса мелодично и проникновенно делились какими-то непонятными тайнами. Музыка нравилась Архипу; иной раз он подолгу стоял перед зеркалом, кривляясь и почёсывая животик – словно щипал струны невидимой гитары.

* * *

Спустя два с половиной года после смерти мамы отец привёл в дом другую женщину. Её улыбка и поблёскивающий в глазах янтарь пугали Архипа. Тогда, представляя ей сына, отец сказал:

– Не мыслит, но чувствует, не осознаёт, но любопытствует.

А та ответила:

– По грехам нашим…

Голос у женщины был гибкий и крепкий, как ремень, и держалась она уверенно. Вопрос – в чём она была уверена? В своей красоте, в уме, в таланте? Или во всём сразу? Это ещё предстояло узнать.

Женщину звали Люся, она с печальной лаской поглаживала жидкие сальные волосы Архипа, но довольно скоро он понял: огорчать и обижать Люсю нельзя – если её обидеть, она весь день будет вредной. Что ж, лучше ледяной мир, чем жаркая драка; Архип готов был с этим смириться.

Вслед за женщиной в доме, как правило, появляется кошка, и только потом – дети. Вскоре у них в доме и впрямь поселился молодой кот со свирепым лицом. Архип так и не сумел с ним подружиться – кот отличался диким нравом, в руки не давался и в ответ на попытки его приласкать выпускал когти. Впрочем, вопреки правилам, на том всё и кончилось – дети в пробитую женщиной и котом брешь не зашли. Зашёл – Бог.

* * *

Отец всё меньше уделял времени сыну, и всё больше – Люсе. По воскресеньям и престольным праздникам они ходили в Андреевскую церковь, где колокол гудел грустно, гулко и тревожно, и где под массивными окладами цвели иконы, а Архип, оставшись один (поначалу в церковь брали и его,