На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

и не боится собак. Скажи ему кто-то, что он будет бегать от изящной и шёлковой персидской борзой, да ещё прятаться от неё в спальне Ильи Семёновича, страшиться которого у него было куда больше оснований, нежели зубов Гамаля, – он бы рассмеялся. И тем не менее…

Когда Толкаев вновь спустился в прихожую, тут же объявилась и Ева. Пёс вёл себя как обычно, словно бы ничего и не случилось, лишь косил на Тёму карим глазом, зрачок которого был до того чёрен, что казался распахнутой бездной, провалом в преисподнюю.

* * *

Надо сказать, что к концу своего двухнедельного пребывания в доме на Каменном острове Толкаев понял, что повзрослел. Это стало ясно, когда он осознал, что пережил свою обиду – и больше не держит зла на мать и не хочет убить отчима. Наоборот, даже уважает их за тихую, но честную, без плутовских увёрток жизнь, и где-то в глубине сердца испытывает за них скромную гордость. Боже мой, всё так просто: уважай старших, почитай родителей!.. Но всё кажется просто, когда переживёшь, а пока не пережил – лес дремучий.

По дороге домой Ева с Тёмой заглянули в фермерскую лавку за зеленью. Гамаля оставили на улице – его поводок привязали у входа к водосточной трубе. Выбрав момент, когда из разложенных перед ней пучков свежей петрушки Ева отыскивала пучок наисвежайшей, Толкаев спросил её: догадывается ли она, что́ это за пёсик?

– Тихо! – Ева посмотрела на Тёму взглядом оценщика, прикидывающего стоимость имущества, идущего под залог. – Если хочешь и дальше оставаться в нашем доме – держи язык за зубами. Главное не то, что ты знаешь, а то, как ты это принимаешь.

И всё. И больше ни слова, как будто это не ужасно и не дико, что человек, пусть даже он и адвокат, существует в двух обличьях, да ещё гуляет на поводке со своей домработницей.

– Что приуныл? – тронула Ева Толкаева за рукав. – Уж не думаешь ли ты, что я колдунья?

Кровь заледенела у Тёмы в жилах: «Вот! Сорвалось! Проговорилась! Варенье из лисичек!.. Не фея – ведьма рыжая! Цирцея!». Не дожидаясь, когда лихорадочный ум его сделается медленным и спокойным, Толкаев разгадал загадку: заколдован! Илья Семёнович – весь, с потрохами – в её власти! Без неё тайна его тут же откроется, и… куда ему деваться? В доме она сама и есть хозяйка. Госпожа, играющая роль прислуги…

Не зная, как лучше ответить на вопрос, Тёма выпалил:

– И в мыслях не было! – и погодя добавил: – Наверное, это непросто – решиться выгуливать Илью Семёновича на поводке? Надо иметь смелое сердце: а вдруг он перекинется, и на виду у всех окажется, что в ошейнике на четвереньках – адвокат?

– Представь себе, я этого боюсь, – улыбнулась Ева.

– Боишься, что он разоблачит тебя как ведьму?

Тёма сам испугался своих слов: «А что, если она меня сейчас – в свинью?.. И будет летать на мне ночами над Каменным и Петроградским? Или в кота – на потеху Гамалю?» Перед глазами Тёмы предстала недавно обнаруженная в саду у дома дохлая кошка. Его предшественник?

– Ну вот ещё! – фыркнула Ева. – Илья Семёнович – очень порядочный человек, он так никогда не сделает.

– Чего же ты боишься?

– Боюсь, что его отберут у меня. А я так привязалась к этому пёсику…

Решение Тёма принял мгновенно. Стоило Еве после петрушки переключить внимание на укроп, как он тихо выскользнул из лавки и на глазах завилявшего ему палевым хвостом Гамаля бросился наутёк – прочь от этой чертовки, от этого ведьминого морока, от своего ужасного будущего. «Спасибо, Илья Семёнович, что открыли мне глаза – не допустили, чтобы меня в свинью!..» Облегчить участь адвоката Толкаев был не в силах – спастись бы самому. Только подошвы мокасин, удаляясь и становясь всё мельче, сверкали в перспективе улицы.

* * *

Дома Тёму приняли с пониманием и без упрёков, мать даже прослезилась; его отчаянный демарш послужил уроком для обеих сторон и в итоге, пожалуй, только укрепил семью.

Со временем острота чувств, вызванных страхом потерять человеческий облик, притупилась, и тем не менее никогда больше Толкаев не бывал ни в Приморском парке Победы, ни возле зловещего дома на Каменном. Единственное, что осталось ему в память о Еве, – это снимок в телефоне. Он сделал его одним чудесным утром в постели, когда они с Евой ещё толком не остыли от недавней близости – бёдра её были липкими, а кожа нервно чувствительной, вздрагивающей от малейшего прикосновения. Фотография получилась довольно странная, но Тёме она нравилась. На ней были видны грудь, живот и пупок Евы, причём одна грудь вздымалась совсем рядом, а другая – как бы очень далеко. Совсем вдали ещё виднелись ступни и крошечные пальчики с сиреневым лаком на ногтях. Однажды, когда Ева содрогалась, накрытая волной блаженства, Тёма заметил, как эти пальчики трогательно растопырились веером. Так она приветствовала счастье. Случайно став свидетелем этого приветствия, впоследствии он невольно подсматривал в постели за её ступнёй.

Интересно, с кем Ева теперь растопыривает пальчики? И знает ли тот, чем рискует?

Царство Божие

С возрастом люди часто становятся неряшливыми. Но бывают и исключения: Архип был неряшлив с рождения. К тому же – мешковат, робок и слаб здоровьем. Страдая какой-то неизлечимой формой простуды, он круглый год чихал и сморкался, отчего носовой платок в его кармане постоянно имел неопрятный вид.

Желая укрепить сына физически, отец определил Архипа в секцию восточных единоборств, где тот в первый же свой выход на татами был отправлен в глубокий нокаут бойким ровесником, виртуозно владевшим ногами. В итоге – разбитый нос, лёгкое сотрясение и подвёрнутая при падении лодыжка.

Недолгий опыт знакомства с тайнами боевого искусства начисто отбил у Архипа охоту к занятиям спортом. Как ни соблазняли его впоследствии родители бассейном или пинг-понгом, он всякий раз в ответ заливался горючими слезами и бился в истерике. Даже шахматы пугали его опасным духом соперничества. В конце концов матери едва удалось привлечь его к занятиям в детской художественной студии: должен же мальчик иметь увлечение – убежище от опасного безделья.

Вполне вероятно, именно неудачный бойцовский дебют стал причиной дебелости и малахольности Архипа; а может, наоборот – именно тучность и природная недоразвитость послужили основой его спортивной неудачи. Так или иначе, мысли маленького Архипа отличались неторопливостью, тестообразный живот имел рыхлые складки, движения были замедленны, как у водолаза, руки походили на недопечённые булочки, а пальцы грешили непослушанием.

Дважды в неделю, по