На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов

привезённым им же печеньем, бранил сына за неопрятность и грязь, дарил маленькие иконки в полиэтиленовых пакетиках. Потом стал появляться всё реже и реже – должно быть, Люся держала его, бедного, в квартире на Васильевском взаперти, так что Архипу теперь приходилось жить, играть и молиться в одиночестве. А возможно, отец сделался настолько кроток и соблюдал такую строгую аскезу, что сам опасался выходить на улицу, чтобы там его, тишайшего, чего доброго не заклевал до смерти какой-нибудь отпетый голубь.

От дома до работы Архип за 45 минут добирался на метро – с пересадкой на «Площади Восстания». Сидел в гардеробе школы искусств до шести вечера, выдавал номерки и плащи, листал журнал с картинками автомобилей. И всё как будто было по-старому, но теперь за ним уже не приходил отец и не забирал его домой к макаронам и розовым сосискам – теперь ему предстояло одному добираться до проспекта Науки и самому варить в кастрюльке очищенные от целлофана молочные сосиски «Папа может».

* * *

Однажды, в раннем сентябре, ещё едва отличимом прохладой вечеров от благодатного августа, Архип, изнурённый сидением в гардеробе и поездкой в душной подземке, плёлся по дороге от станции метро к дому.

По небу ровным слоем, без затемнений, сгущений и подпалин, было разлито серовато-белое молоко, сквозь которое матовым серебристым светом проступала пуговица вечернего солнца. Город жил бодрой жизнью, цветной и шумной – казалось, будто повсюду, и на улице, и в магазинах, и во всех домах, идут какие-то возбуждённые приготовления и хлопоты.

Однако Архип почти не замечал, что́ происходит вокруг, – он пребывал в таком состоянии, что, окажись он посреди океана, ходил бы по воде и думал, что это песок. Он нёс свою голову по жизни, держа её пухлыми ладонями за виски, так, словно она существовала отдельно от тела и непременно куда-нибудь закатилась бы, стоило её отпустить. Он улыбался, что-то бормотал себе под нос, глаза его лихорадочно взблёскивали. Не удивительно, что идущая рядом старушка с корги на поводке, глядя на Архипа, подумала, что это странное существо пора показать ветеринару.

Он шёл, увязший в медленных грёзах, будто в трясине, – как вдруг возле торгового центра, в витрины которого он иногда любил смотреться, увидел под ногами на асфальте отпечатанные краской трафаретные объявления. Их было много, в рамках и без, – «Интим. 24 часа. Роксана», «Релакс, эротический массаж. Лола», «Кино, вино и домино. Юля», – но в глаза бросилось одно: «Отдых для мужчин. Анжела». И телефон.

Архип чувствовал себя усталым – и потому невольно предался медовым мыслям об отдыхе. Он мечтал о лепёшке, посыпанной кунжутом, и о помидорах вкусного сорта, о том, как Анжела с бантом в пышных волосах и в короткой юбке будет хлопотать на его кухне, резать помидор, варить сосиски и разливать газировку. А потом она возьмёт его за руку, и они пройдут в комнату, где стоит кровать и этюдник, и они что-нибудь вместе нарисуют – дерево или лошадь. После этого Анжела красиво ему улыбнётся и откроет наконец свою тайну – ту самую, о которой ему смутно поведали альбомы по живописи, найденные в бабушкиных книжных шкафах, и рисунок в кабинке туалета школы искусств.

Да, с Архипом случилось то, что иногда случается с людьми, когда находит ослепление страсти – и тут же человек становится таким нелепым дураком, что любо-дорого смотреть. Был рассудительный, толковый, сдержанный, и вдруг разом – чурбан берёзовый и стоеросовый болван. Взбалмошность заменяет ему упорство, воспалённая фантазия – взвешенность суждений и оценок, разные маленькие вещички, связанные с любимой – колечко, фотография, платок, – обретают неодолимый магнетизм и наводят морок призрачного присутствия их чудесной владелицы. Воображение человека делается неугомонным, тело – воспламенённым, любовная жажда, как засевший в печёнке паразит, парализует его личность и заставляет совершать вредное и немыслимое во имя несбыточного миража. Вот так бывает, даже если предмет страсти – лишь плод воображения… Ну а Архип и без того не отличался проблесками разума.

Дома, сидя за кухонным столом на табуретке и поджав под неё пухлые ноги, Архип шмыгал носом, через раз пачкая то платок, то рукав рубашки, и чесал голову, отчего пальцы его становились жирными. Взгляд его слепо упирался в окно, за которым уже вспыхнули городские огни, – глядя в тёмное стекло, ему легче мечталось и красочнее были грёзы. На столе перед Архипом стояла тарелка с остатками залитых кетчупом макарон – доедать не хотелось, хотя прежде аппетит у него всегда был отменный.

* * *

Долгое время оставаясь в одиночестве, Архип так привык к нему, что почти перестал его замечать. От этой привычки он сделался равнодушен к другим людям, и, доведись ему в переполненном вагоне метро наступить кому-то на ногу или невзначай толкнуть, – он не смущался, сносил это бестревожно, и чувство вины, прирученное уединением, вело себя тихо, словно погружённое в дрёму.

Теперь же Архип томился и мечтал об Анжеле: она виделась ему такой… такой… как сгущёнка, после которой даже мармелад кажется кислым. Мечтая, он возбуждённо вздыхал, сопел и облизывал губы, будто впрямь отведал небывалой сладости.

За окном огни разгорались всё ярче – как предвестники новой жизни, которой требовало сейчас всё его естество. Достижима ли эта новая манящая жизнь? Возможна ли? Если бездействовать – то невозможна точно.

Архип решил: надо позвонить Анжеле. Вместе им будет хорошо, легко и весело. Надо обнять её, прижаться к ней – она его поймёт, и Царство Божие снизойдёт и окутает их благодатью. Они обретут его, непременно обретут, Архип его изыщет, как бы глубоко ни было оно запрятано.

На город уже спустилась ночь.

Архип так спешил, что правую брючину заправил в носок и забыл завязать шнурок на левом ботинке.

Ночной воздух был свеж, в расчищенном от пелены небе, как бисер по чёрному мрамору пола, со звоном скакали звёзды.

Правильно ли он поступает? Чисты ли его помыслы? Отца не было рядом, чтобы спросить, – уж он-то знал, как соблюсти невинность сердца, чтобы не угодить к гадким чертям на сковородку и не лизать её, раскалённую, до скончания времён.

А вот и торговый центр, и отпечаток трафарета, и номер Анжелы… Архип постарался запомнить порядок цифр, но, пройдя десятка полтора шагов к дому, понял, что забыл. Вернулся снова – как запомнить? Записать? Но при себе ни ручки, ни клочка бумаги. В кнопочный телефон, когда-то подаренный отцом, записывать не умел – там были только номера отца и бабушки, и оба давно молчали. Иногда звонила служба