Обычай страны - Эдит Уортон

С ним вновь начали обращаться как с человеком, который не вызывает повышенного интереса. Друзья-мужчины перестали говорить: «Привет, старик, никогда не видел тебя таким здоровым!» Пожилые дамы больше не заверяли его, что он, по их мнению, слишком многое держит в себе, и не приглашали в любой день зайти к ним на тихую дружескую беседу. Его оставили один на один с печалью – так человека оставляют наедине с неизлечимой привычкой или несчастливой связью: ее игнорировали или смотрели в другую сторону, если людям случалось ее заметить.

Такие взгляды Ральф ловил на себе все реже и реже. В нем начал оживать пересохший источник жизни; бывали дни, когда, проснувшись, он радовался солнцу за окном, когда планировал книгу, когда эти планы действительно занимали его. Он даже мог поддерживать самообман несколько дней – и с каждым разом интервал заметно увеличивался, – прежде чем все вновь рушилось, сжигалось дотла разочарованием. Хуже всего, что он не мог предсказать, когда на него нахлынут горячие волны душевной боли. Иногда они подступали именно в те дни, когда он чувствовал себя наиболее уверенно, когда говорил себе: «В конце концов, жизнь того стоит…» – иногда даже, когда сидел с Клэр Ван Деген, слушал ее голос, наблюдал за ее руками и обдумывал первые главы книги.

Все вокруг твердили ему: «Тебе нужно писать», – и, возможно, он бы начал раньше, если бы не их внимательная навязчивая забота. Все хотели, чтобы он писал, все решили, что он должен этим заняться, что он непременно начнет и его нужно только в этом убедить. Нескончаемое, едва ощутимое давление поощрения – уверенность окружающих, что раз творчество пойдет ему на пользу, он, естественно, может начать прямо сейчас, – действовали на его истрепанные нервы и мешали сильнее любой критики.

Даже Клэр совершила ту же ошибку; и однажды, разговаривая с ней на веранде дома Лоры Фэйрфорд у залива – здесь они теперь встречались чаще всего, – Ральф с некоторым нетерпением ответил:

– Ну, если ты думаешь, что мне нужна именно литература…

Лицо ее мгновенно изменилось, а беспокойные руки задрожали на коленях. Но она сумела воздержаться от ответа и не отвела твердого взгляда от танцующей летней воды, плескавшейся у края газона Лоры. Ральф наклонился чуть ближе и на мгновение как будто почувствовал трепет ее ладони. Но вместо того чтобы сжать ее, отстранился, поднялся со стула и побрел в другой конец веранды… Нет, он не разделял чувств Клэр. Если он любил ее – иногда ему казалось, что любит, – то не так, как она его. Он испытывал к ней глубокую привязанность и бывал счастлив с ней чаще, чем с кем бы то ни было; ему нравилось сидеть рядом с ней и беседовать, наблюдать за ее лицом и руками, и он хотел бы каким-то образом – каким-то иным образом – дать ей это понять; но вряд ли он когда-нибудь сможет вновь испытать нежность и желание одновременно: все это казалось частью ужасной сентиментальной смуты, приведшей к крушению его жизни.

– Я начну писать – конечно, когда-нибудь я начну писать, – сказал он, вернувшись на место. – Роман годами жил у меня в голове; пора вытащить его на свет божий.

Он с трудом понимал, что говорит, но, еще не закончив, увидел, что Клэр поняла смысл его слов, и с тех пор решил позволить ей обсуждать с ним книгу столько, сколько она пожелает. В результате он и сам начал думать о ней более последовательно; и когда друзья наконец перестали убеждать его начать писать, он всерьез решил сесть за работу.

Явившееся ему видение ничем не напоминало прежние образы, которые он воображал. В начале брака его преследовали две-три темы, ожидавшие воплощения, но теперь они казались слишком лиричными или трагичными. Он больше не оценивал жизнь по шкале героя и хотел написать о маленьких, как насекомые, людях. Со временем ему удалось приспособить под эти параметры одну из старых идей; проведя долгие ночи в раздумьях, он взялся за дело и написал первую главу, показавшуюся ему неплохой. Воодушевленный первой попыткой, он потратил несколько приятных вечеров, редактируя и шлифуя свой труд, и постепенно начал воспринимать себя авторитетным и опытным. Просыпаясь по утрам, вместо привычной апатии он чувствовал желание встать и действовать и был убежден, что его индивидуальный труд – необходимый винтик в мировом механизме. Как и всякий новичок, он хранил работу в тайне, смертельно боясь, что его полуреальные творения выскользнут из рук, если на них упадет свет внешнего мира; но походка его стала тверже, он перестал избегать встреч с друзьями и даже начал снова обедать в ресторанах и смеяться над чужими шутками.

Чтобы увезти Пола из города, Лора Фэйрфорд рано уехала в деревню, и Ральф, каждую субботу навещавший ее, обычно заставал там Клэр Ван Деген. После развода он ни разу не заходил в роскошный дворец кузины, а Клэр не спрашивала почему. Лишь общее молчание намекало на роль, которую сыграл в катастрофе Ван Деген, хотя о других ее аспектах Ральф говорил откровенно. Впрочем, они, как правило, обсуждали общие темы: книги, картины, пьесы, занятия интересных им людей, – и она не выказывала намерения вернуться к разговору о его делах. Она вновь задержалась в городе – видимо, чтобы иметь предлог ездить к Фэйрфордам по субботам, – и они часто катались на автомобиле вместе; но он пока не сказал ей, что начал писать книгу. И все же одним майским вечером, когда они сидели вдвоем на веранде, он вдруг сообщил, что пишет. Сердце у него стучало, как у мальчишки, но едва он высказался, как ощутил уверенность в себе, принялся обрисовывать план, а вскоре углубился в детали. Клэр преданно слушала; в сумраке ее глаза светились, как звезды, ярче разгоравшиеся над садом; и когда она встала, он последовал за ней с чувством вновь обретенного покоя.

В тот вечер ужин был особенно приятным. Вернувшись после обычных весенних странствий, Чарльз Боуэн прямо с парохода поспешил к друзьям, и принесенный им багаж впечатлений разжег внутри Ральфа желание тоже отправиться в путь. Почему бы и нет? Когда книга будет готова… Он улыбнулся Клэр.

– Следующим летом тебе придется зафрахтовать яхту и отвезти нас всех в Эгейское море. Нельзя допустить, чтобы Чарльз и дальше снисходительно рассказывал об увиденных им интересных уголках.

Неужели именно он произнес эти слова, а кузина ответила ему меланхоличной улыбкой? Что ж, почему бы нет, опять же? Времена года сменяли друг друга, и он тоже начал пускать новые побеги. «Моя книга… моя книга…