Обычай страны - Эдит Уортон

по себе приносит удовлетворение вне зависимости от ее стратегической ценности. Более того, если невозможно добиться своего без схватки, лучше начать войну сейчас же, пока страсть Раймона не остыла. Чтобы спровоцировать немедленную ответную враждебность, она в тот же день послала за ним и тихо, без всяких комментариев рассказала о своем визите к герцогине и миссии, возложенной на мадам де Трезак. В подобных обстоятельствах, добавила она, разумеется, для нее совершенно невозможно и дальше принимать его у себя. На его гневные высказывания в адрес родни она мягко, но решительно ответила, что не желает быть причиной раздора между ним и его семьей.

ХХХ

Через несколько дней после решающего разговора с Раймоном де Шеллем Ундина вышла из отеля «Нуво-Люкс», где навещала только что приехавшую миссис Гомер Брэнни, и вновь столкнулась лицом к лицу с Элмером Моффатом.

На сей раз он определенно желал, чтобы его узнали. При виде Ундины он замер, и она прочла в его глазах такую радость, что тоже остановилась и протянула ему руку.

– Рада, что теперь вы готовы со мной заговорить, – сказала она, и Моффат покраснел.

– Я чуть было не упустил эту возможность. Не узнал вас. Вы выглядите не старше, чем когда я только появился в Апексе… Помните?

Он повернулся и зашагал рядом с нею в сторону Елисейских полей.

– А что, очень недурно! – воскликнул он, блуждая взором по широкой серебристой площади впереди. За рекой теснились купола и шпили.

– Вам нравится Париж? – спросила Ундина, раздумывая, в каких театрах он уже побывал.

– Потрясающее место. – Он как будто полной грудью вдыхал очарование фонтанов, скульптур, тенистых бульваров и уходившей вдаль архитектуры, растворявшейся в полуденной дымке. – Вы, наверное, уже бывали в той старой церкви? – продолжал он, указывая тростью с золотым набалдашником на башни Нотр-Дама.

– О, конечно! Когда знакомилась с достопримечательностями. Вы впервые в Париже?

– Да. Прибыл в марте.

– В марте? – рассеянно повторила она. Ундина никогда не думала, что жизнь человека продолжается, даже когда она его не видит, и она напрасно пыталась вспомнить, когда в последний раз что-нибудь слышала о Моффате. – Разве в это время стоит покидать Уолл-стрит?

– Ну, как сказать… По правде говоря, я выдохся. Захотелось сменить обстановку. – Ничто в его пышущем здоровьем лице не подтверждало правдивость этих слов, и он, судя по всему, не желал развивать тему. – Полагаю, вы теперь обосновались здесь? – продолжал он. – Я видел в газетах…

– Да, – перебила она и тут же прибавила: – Все это с самого начала было ошибкой.

– Что ж, я всегда считал, что он вам не подходит, – сказал Моффат.

Его взгляд вновь остановился на ней, и она увидела в его глазах кое-что, чем могла бы воспользоваться, но в следующую минуту он нахмурился и отвернулся – видно, она не полностью завладела его вниманием.

– Я живу на другом конце Парижа. Почему бы вам не проводить меня и не зайти на чай? – предложила она, повинуясь отчасти желанию больше узнать о его делах, а отчасти надеясь, что беседа с ним поможет пролить свет на ее собственное положение.

В открытом такси Моффат явно повеселел. Сложив руки на трости, он откинулся на спинку сиденья с видом человека, убежденного в своих привилегиях и наслаждающегося ими.

– Этот Париж – чертовски хорошее место, – пару раз повторил он, пока они мчались в полуденном блеске по многолюдным улицам; а потом, стоя у нее в гостиной и глядя на круглые зеленые купола конских каштанов под балконом, выразил верх своего восхищения следующим замечанием: – Да уж, это получше Вест-Энд-авеню!

Увидев знакомый блеск в его глазах, Ундина смело прошептала:

– Конечно, но иногда мне очень одиноко.

Она присела за чайный столик. Моффат стоял поодаль и смотрел, как она снимает перчатки. Его подвижный рот при этом забавно подергивался.

– Наверняка только когда вы сами того хотите, – сказал он, схватил стул со спинкой в форме лиры за позолоченные струны и уселся на него верхом, так что светло-серые брюки натянулись на тучных бедрах. Ундина прекрасно понимала, что перед ней вульгарный, безвкусно одетый мужчина с красной жировой складкой над воротничком и наглым, хвастливым взглядом; однако ей нравилось видеть его здесь, и она сознавала, что он пробуждает в ней какие-то полузабытые, но до сих пор понятные чувства.

Она воображала, что в ответ на ее признание в одиночестве последует какая-нибудь сентиментальная фраза; Моффат явно был рад побывать у нее в гостях, но она поняла, что думает он не о ней. Это открытие вызвало у нее раздражение.

– Вы-то, конечно, вряд ли были в одиночестве с тех пор, как приехали в Европу? – продолжала она, протягивая ему чашку.

– О, – весело сказал он, – у меня не всегда есть сопровождающий.

И она ответила в том же ключе:

– Тогда, быть может, мы с вами еще увидимся.

– Что ж, был бы счастлив, но, по правде говоря, я, скорее всего, отплываю на следующей неделе.

– Правда? Как жаль! – В ее сожалении не было притворства.

– Могу я что-нибудь для вас сделать за океаном?

Она помедлила.

– Вы можете прямо сейчас кое-что для меня сделать.

Он посмотрел на нее внимательнее, словно его опытный взгляд проник вглубь и обнаружил, что за красивым фасадом что-то неладно.

– Вам опять нужно мое благословение? – с внезапной иронией спросил он.

Ундина доверчиво распахнула глаза.

– Да… Нужно.

– Надо же… Будь я проклят! – расхохотался Моффат.

– Вы всегда были так добры, – начала она, а он откинулся на спинку стула и, содрогаясь от смеха, схватился за оба края лиры.

Пока она рассказывала подробности, он слушал внимательно и серьезно – такой вид всегда приобретало его легкомысленное лицо, если кто-то всерьез нуждался в его внимании. Когда она закончила, он все с тем же видом какое-то время молча обдумывал услышанное.

– Это тот господин, что был с вами тогда в Ницце?

Она удивленно взглянула на него.

– Откуда вы узнали?

– Ну, мне понравилась его внешность, – просто сказал Моффат. Он встал и направился к окну. По дороге остановился возле столика, заставленного вычурными безделушками, и, осмотрев их, взял в руки старую книгу в потускневшем коричневом с золотом переплете, которую подарил ей Шелль. Он задумчиво разглядывал ее, будто она затронула в нем некое подавленное чувство, которое он не мог описать словами. – Скажите… – начал он, как всегда начинал полные энтузиазма предложения; но затем отложил книгу и повернул назад. – Значит, вы считаете, что, будь у вас деньги, вы бы решили вопрос с папой римским?

Сердце забилось быстрее. Ундина вспомнила, что когда-то он