Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

но тот решил найти его сам. Граф-Герцог чувствовал себя оскорбленным и теперь мечтал только о том, чтобы опустошить и тайное хранилище Невидимой библиотеки, от которой его навсегда отстранили, и деревянный ларец Менендесов Пидалей.

Громкий смех немецкой делегации заглушил тихий голос Лунного Луча. Немцы подняли бокалы и с улыбкой повернулись в нашу сторону.

– Думаю, он рассказывает им свою версию той же истории.

– Жуткий персонаж, – пробормотала я.

– Просто циник, – поправил Лунный Луч.

С началом войны Граф-Герцог развил бурную деятельность. Кого будет интересовать пропажа каких-то книг, когда вокруг царит хаос? За небольшой неудачей, не позволившей ему завладеть рукописью “Песни о моем Сиде”, последовали грандиозные успехи, о которых я ничего не знала. Он с легкостью оказывался в местах, где горели монастыри, и платил за спасение из огня тех предметов, какие он укажет. В первые месяцы войны ему не раз удавалось убедить людей с зажженными факелами, окруживших какую-нибудь церковь, отказаться от своих намерений, а затем выкупить у потрясенного чиновника пару книг, хранящихся в этой церкви. Я с удивлением узнавала в рассказе Лунного Луча сведения, доходившие до нас в процессе создания Комитета по охране. Не пытались ли провинциальные чиновники, утверждавшие, что они не в силах обеспечить сохранность культурных ценностей, скрыть свои делишки с Графом-Герцогом? Может, поэтому он боялся ареста в ту ночь, когда я спрятала его в Национальной библиотеке?

Теперь его главной задачей было как можно скорее вывезти книги из Испании. Благодаря изысканным манерам и способности доставать контрабанду он заручился дружбой журналистов из отеля “Флорида”, где на время конгресса поселился и Лунный Луч. Журналисты рады были помочь человеку, окружившему их вниманием и заботой. Говорили, что это Граф-Герцог помешал Хемингуэю врезать Дос Пассосу в ходе ссоры из-за истории, в которой была замешана женщина, и что он выпил по очереди с каждым из них, причем никто не знал, где он добыл выпивку.

Польский фотограф сказал, что у Графа-Герцога есть свой человек в новостном агентстве. Лунный Луч кивнул – большинство европейских связей тот завел во время поездок с Байнами.

– Похоже, ему сделали очень дорогой заказ, – сказал Лунный Луч.

– Вы из-за этого хотели меня видеть?

– Я не знаю, о какой книге идет речь и есть ли она у него. Про него ничего никогда не знаешь наверняка, но я хочу, чтобы ты попробовала выяснить. Если он и правда следит за тобой, как я думаю, то ваши пути еще не раз пересекутся. Возможно, у тебя есть ключ к его делам, о котором ты и не подозреваешь. Конечно, лучше бы тебе держаться от него подальше, но мне больше некого попросить.

Лунный Луч поцеловал мне руку, усталые серые глаза смотрели в упор. Мне сделалось неуютно. Лунный Луч будто признавался, что не чувствует в себе сил остановить хищника, что сидит от нас в нескольких шагах.

– Я сделаю все, что смогу.

– И мне хотелось, чтобы ты поняла одну вещь.

– Какую?

– Что все, кто защищает культуру, сражаются на одной стороне. Писателей нельзя распихать по коробкам и запереть в башнях, обложенных мешками с песком… Тот, кто убивает писателя, убивает не только его, но и все, что он мог еще сделать в жизни. Из-за этой войны наверняка останутся ненаписанными несколько шедевров. Это несправедливо.

Я вспомнила Эстрельиту, и тоска сдавила мне грудь.

– Да, несправедливо.

– Я знал, что ты рассердишься. Ты так долго занимаешься прошлым, что и забыла: без настоящего нет будущего.

Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Было жарко. У Лунного Луча по лицу ползли капельки пота, но меня от всего услышанного трясло, точно в ознобе.

– А еще вы позвали меня, чтобы рассказать историю Графа-Герцога…

– Я хотел объяснить, что иногда мы плохо знаем наших друзей и не можем быть уверены, что в определенных обстоятельствах они не предадут нас.

Я подумала, что это он о Веве.

Отчего я не почувствовала тогда, что в последний раз вижу эти серые глаза и теплую улыбку? Не поняла, что он назначил встречу, желая заранее залечить рану, которая еще не была нанесена. Не догадалась, что он что-то узнал про Веву и потому произнес напоследок эту мрачную сентенцию.

Глава 16

Что держит нас на плаву

Август 1937 года

В августе приехали англичане, похожие на растерянных туристов. Они хотели удостовериться, что произведения искусства защищены от обстрелов и находятся в хорошем состоянии. Один был хранителем коллекции Уоллеса[119], другой – бывшим директором Британского музея, и оба наверняка мечтали позаботиться о художественном наследии Испании, если оно окажется в опасности.

Краснорукая рассказывала в письмах о ткачихах, вызвавшихся вручную, стежок за стежком, реставрировать гобелены. Усердные Арахны[120] весело трудились среди ящиков с книгами и картинами, насвистывая народные песенки, не веря, что война докатится до Валенсии. Читая письма, свернутые в форме ласточек, я задавалась вопросом, когда же мы забросили истории о Праздном Человеке и забыли предосторожности? Каждый новый день все меньше походил на сказку. Жизнь кулаками пробила себе дорогу сквозь вымысел.

Еще Бланка писала, что правительство ведет переговоры, чтобы перевезти культурные ценности в Женеву до окончания конфликта, но никак не может подписать соглашение, потому что международный комитет, призванный гарантировать их возвращение, не собирается давать таких гарантий. Я представляла себе, как директора крупнейших музеев мира, похожие на Графа-Герцога, с загребущими руками и стеклянными глазами, делят картины Веласкеса и Гойи. Англичане попросили распаковать “Менины”[121], желая убедиться, что республиканское правительство обходится с шедевром должным образом, и сфотографировались на его фоне, совсем как туристы. Наверное, они остались удовлетворены увиденным, потому что, когда разрушительная война разразилась уже во всей Европе, другие страны переняли испанский опыт по защите произведений искусства.

У меня закончилась чистая бумага, и в следующие месяцы я писала письма на чем придется. Однажды черкнула несколько строк на папиросной коробке, которую выбросил приятель. Бланка тем временем продолжала создавать архив с описанием перемещенных книг и произведений искусства, отмечая на маленьких карточках, в каком состоянии прибыл каждый предмет и где теперь находится. Она представлялась мне пчелкой, которая открывает ящики с картинами Босха и в дополнение к фотографиям описывает картины своим аккуратным почерком. Письма, утешавшие меня во времена осады Мадрида, были написаны той же рукой, что касалась полотен Рембрандта и Дюрера. Мы мало встречались с Бланкой, но казалось, я знаю ее всю жизнь, и стоило представить ее за работой, как становилось легче.

Однажды ночью, лежа рядом с Карлосом, я сказала, что он перестал бриться. Я гладила щетинистые щеки, а он