Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

– Вот бы война закончилась через пару месяцев, – вздохнула я. – Вряд ли мы продержимся еще одну зиму.

– Война затягивается. Не думаю, что конец близок.

– Ты как будто не хочешь, чтобы настал мир.

– И ты меня винишь?

Я не нашлась с ответом.

– Конечно же, я хочу, чтобы весь этот ужас закончился. Но я не хочу того, что придет вместе с миром.

– А что придет?

– Ты снова станешь барышней из хорошей семьи, а я никем.

Я промолчала, и Карлос продолжил:

– Это если мы победим. А если нет, то меня, вероятно, ждет смерть.

– Почему? – Меня проняла дрожь.

– Все считают меня коммунистом, на фронте я известен как Красный доктор. Если мятежники победят, меня среди первых поставят к стенке.

– С тобой ничего не случится.

Мы лжем тем, кого любим. Я прижалась к Карлосу так тесно, будто хотела защитить его своим телом. Перед моими зажмуренными глазами стояла картина Гойи, пострадавшая при транспортировке в Валенсию: темная ночь, Карлос в белой рубахе, глаза его широко раскрыты, руки вскинуты вверх[122]. Он почувствовал мое отчаяние.

– Не бери в голову. Я приму свою судьбу, какой бы она ни была.

– Твоя судьба – жениться на мне.

– Надумала к алтарю меня погнать?

– Если останется хоть одна церковь, непременно.

Мы даже рассмеялись, но тень, накрывавшая нас, все сгущалась. Чем ужаснее был день, тем с большей страстью мы отдавались друг другу. Наши сердца бились синхронно. Мы обнаружили, что можно сбежать в любовь, и реальность уже не так пугала.

Однажды пришло письмо от Фелипе, блуждавшее, должно быть, несколько месяцев. Больше всего меня удивили португальские марки и штампы на измятом и рваном конверте. Фелипе писал, что доехал до городка Фуэнтес-де-Оньоро на границе провинции Саламанки и Португалии, чтобы опустить письмо уже в соседней стране, в местечке под названием Вилар-Формоза. Судя по всему, иностранной корреспонденции цензоры уделяли меньше внимания, считая ее не слишком опасной. Фелипе сообщал, что по-прежнему живет в Саламанке и там все хорошо. Он подчеркивал, что в провинциях, где установилась власть Франко, все спокойно. Что женщины снова стали женщинами, а не революционерками, и я поморщилась от этих слов. Сообщал, что две его сестры вышли за военных, а третья неровно дышит к моему младшему брату Марселино. У моего отца все хорошо, но он не пишет мне, чтобы не навлечь на меня подозрения.

В конце письма Фелипе с неожиданной дерзостью написал, что готов вытащить меня из Мадрида. Что, несмотря на нашу размолвку, я вовсе не обязана сидеть в столице, где стало слишком опасно. Прочитав это, я ощутила, что впервые после известия о смерти Эстрельиты могу расплакаться. Я видела в этих строках признание в любви, стремление защитить меня, желание успокоить. Но мне не нужны были ни спокойствие, ни благополучие – то, что предлагал Фелипе. Я жаждала хаоса и страсти в объятиях Карлоса, от которых перехватывало дыхание.

В тот день я впервые сказала вслух, что люблю Карлоса, но не ему, а Ангустиас, протягивая ей письмо Фелипе.

– Пусти на растопку. Мне нечего на это ответить, потому что я люблю Карлоса. Вот, сказала – я люблю его.

И, замерев, смотрела на Ангустиас, ожидая ее реакции.

Ангустиас взяла письмо и спокойно сказала, что дни еще теплые, печь она не топит, но уже скоро растопка понадобится.

Приближалась осень 1937 года, и непохоже было, что к зиме все успокоится. Председатель мадридского отделения Комитета по охране художественного достояния приказал вывезти все произведения искусства, которые хранились в базилике Сан-Франсиско-Эль-Гранде, и дел у нас опять прибавилось. А вскоре вышел приказ – всем гражданским служащим эвакуироваться в Валенсию.

– Если приказывают массово эвакуироваться, значит, не надеются удержать Мадрид.

Я обвела коллег взглядом, пытаясь понять, кто это произнес, но напуганными выглядели все без исключения.

– Власти дали понять, что не надеются удержать Мадрид, уже в тот день, когда сами уехали в Валенсию, – сказала я. – Что ж, нам нужно решить, кто уедет, а кто останется. И как остающимся организовать работу.

Коллеги смотрели на меня так, будто я спятила, и лишь одна женщина кивнула:

– Все правильно, милая. Мы останемся, потому что верим – скоро все закончится.

До меня не сразу дошел смысл ее слов. Она говорила о том, что те, кто остается по собственному желанию, ждут прихода Франко.

Это было начало конца, и мы все это понимали. Нас предоставили самим себе, каждый сам должен был решить, спасать книги или спасаться самому. В Прадо происходило то же самое, но у музейных сотрудников и вовсе не было выбора – они обязаны были сначала отправить в Валенсию все упакованные произведения, и только потом могли думать о собственной судьбе.

Я осталась, потому что остался Карлос, остались пожилые сеньоры из пансиона, остались тетя Пака и Ангустиас. Но также потому, что я не могла себе представить, как брошу зал Луиса Усоса. Пусть он обложен мешками с песком, пусть из него увезли почти все книги, я хотела быть уверенной, что зал сохранит свои тайны. Из всех людей и вещей, уехавших в Валенсию, я скучала только по Бланке, но не совру, если скажу, что о встрече мечтала я, но не Бланка, она была наиболее самодостаточным человеком из всех, кого я знала.

Вскоре хунта в Бургосе издала декрет об очищении государственных библиотек от любых изданий, содержащих “революционную пропаганду или крамольные идеи”, все эти книги предписывалось уничтожать. Надежда, зароненная письмом Лунного Луча, в котором он сообщал, что франкисты тоже стремятся сохранить культурное наследие, сгорела, как мотылек в пламени свечи.

– И как они собираются определять крамолу? – спросила Луиса Куэста. – В той или иной степени крамола содержится во всех книгах.

Я вспомнила гравюру из “Книги Антихриста” – дьявол сжигает книги. Список Лунного Луча, по сути, обрел форму закона – власть, та или иная, стремилась стереть из истории все, что ей не нравилось. Комитет по охране достояния задействовал все международные связи, чтобы отменить хотя бы пункт о крамольных идеях, но судьба книг, похоже, никого не волновала. Некоторые воспользовались ликвидацией библиотек, чтобы завладеть запрещенными изданиями. И я даже прощаю этих мародеров.

Но на стоны и жалобы не было времени. Под угрозой теперь была и Королевская библиотека, поскольку снаряды уже долетали и до дворца. Часть книг перенесли во внутренние помещения, но толку от этого было чуть. Работы по перемещению книг из Королевской библиотеки затянулись до марта 1938 года, ни на что другое не хватало времени. Об эвакуации из