Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

– Это я недосмотрел! – твердил дон Фермин. – Но он хотя бы не выбросился из окна.

– Со второго-то этажа? – отвечала тетя Пака.

– Его хрупким костям и этого хватило бы.

Дон Фермин целыми днями сидел у постели больного и плел силки для птиц. Дон Херманико говорил, что он ведет себя как женщина, дон Габриэль советовал дону Херманико помолчать, а Карлос ходил мрачный, поскольку понимал, что у дона Марсьяля пневмония, а лекарств не было.

– Дону Фермину нельзя сидеть в той же комнате.

– Ну так попробуй его оттуда вытащить, – отзывалась Ангустиас, – а как вытащишь, прикуем его к печке на кухне.

Кое-какие лекарства Карлос все же раздобыл, он заставлял нас кипятить все, что побывало в комнате больного, – кроме дона Фермина.

– Если Марсьяль умрет, Фермин и двух дней не продержится, – предвещал дон Херманико.

– Херманико, молчи, за умного сойдешь, – прикрикивал дон Габриэль.

Дон Габриэль почти полностью ослеп, но передвигался по дому с кошачьей ловкостью. Он притворялся, что все прекрасно видит, а случись наткнуться на что-нибудь, тут же находил виноватого. Болезнь дона Марсьяля по странному совпадению усугубила его неуклюжесть, но дон Херманико всегда защищал его, и если дон Габриэль налетал на стул, то дон Херманико первый принимался ругать Ангустиас за то, что не задвигает стулья под стол после того, как помашет щеткой.

В Рождество дон Марсьяль сказал, что хочет увидеть Дамьяну, и дон Фермин впервые покинул комнату друга. Он вернулся с конвертом, в котором лежала фотография черноволосой женщины, и сообщил дону Марсьялю, что как раз пришло письмо от Дамьяны. Та благодарит дона Марсьяля за оставленные ей угодья и прощает его за долгое отсутствие, потому что отцу прощается все.

Дон Марсьяль уснул счастливый, зажав в руке снимок. Позже дон Фермин признался, что знакомая цветочница всегда казалась ему похожей на филиппинку, пусть и была родом из Вальядолида. Они по-прежнему виделись, хотя с начала войны она продавала уже не цветы, а апельсины, и дон Фермин сумел выменять ее фото на шторы из своей комнаты – их как раз хватало на платье. На фото цветочница была весьма кстати запечатлена с манильской шалью, накинутой на плечи. Тетя Пака не стала напоминать, что шторы принадлежали ей.

Дон Марсьяль умер за день до Нового года, счастливый. Это стоило штор.

В то утро дон Фермин вышел из пансиона и отсутствовал довольно долго, мы даже забеспокоились. Вернувшись, он бросил на кухонный стол мешок, полный пичужек – охотничьих трофеев:

– На поминки.

Ангустиас приготовила птичек.

В декабре основные бои шли у Теруэля[124], Мадрид получил передышку, так что птицы вернулись в город как раз к похоронам дона Марсьяля.

– Он научил меня плести и расставлять силки, – рассказывал дон Фермин. – Эти птицы слишком мелкие даже для дроби, их надо ловить. Мы ведь подружились с ним и с Фортунато, когда я был совсем мальчишкой. Оба были уже взрослые парни, а я – мальчик с вечно разбитыми коленями. Они повсюду таскали меня за собой, показывали мир. Мы охотились на птиц и жарили их на костре, я потому и не ел мяса прежде, пока был выбор.

Я взяла дона Фермина за руку, он вздохнул. В дверях молча стоял Карлос.

– Счастлив тот, у кого был такой друг, – произнес дон Фермин еле слышно.

Дон Фермин настоял на том, чтобы похоронить дона Марсьяля с фотографией цветочницы. На поминках он произнес прощальную речь, в завершение которой сказал:

– У Марсьяля было столько талантов, что его разум отправился на покой раньше него. Одно жаль: что ему пришлось жить в эту войну. Если бы и тело отправилось на покой раньше, мы могли бы достойно оплакать нашего друга.

Оплакивать дона Марсьяля, больного старика, было, наверное, не слишком уместно, когда каждый день на фронте гибли дети. Дон Марсьяль умер в своей постели, тихо отошел в мир иной – роскошь по тем временам. Многие павшие среди развалин были бы, наверное, рады, если бы их убила зима.

Глава 17

Право рассказывать историю

Март 1938 года

Испанские шедевры продолжали перемещаться в Валенсию, а с марта – уже и в Барселону. Я представляла грузовики, ползущие по дорогам, подобно усердным муравьям, и на меня нисходил покой. Свидания с Карлосом, напротив, становились все жарче. Я была одержима мыслью, что исчезаю, но пот на наших телах был верным доказательством, что мы еще здесь.

Когда я была с Карлосом, когда его руки раздевали меня, я ощущала, как моя плоть рвется за пределы кожи, и стыдилась своего тела, стыдилась того, что жажду восхищения Карлоса. Мне необходимо было чувствовать его желание, его тягу ко мне. Если вдруг я перестану чувствовать это, перестану хоть на миг, то исчезну, растворюсь в небытии. Наша любовь была настоящей, она была фундаментом, не позволявшим нам развалиться вместе с остальным миром.

В марте Карлос сказал, что закончил составлять карту мадридских подземелий. А вскоре нам сообщили, что Комитет по охране переезжает в Барселону, а мы переходим в распоряжение Министерства финансов, с которым наше ведомство всегда было на ножах. Мне было странно, что никто не протестует. Я не сомневалась, что Министерство финансов превратит конфискованные сокровища в снаряды и пули, и так и сказала Карлосу. Он ответил, что, наверное, мои коллеги уже ни на что не надеются. Я почувствовала себя задетой. Я-то по-прежнему верила в нашу миссию спасителей, так почему остальные библиотекари должны были разувериться?

– Я не совсем понимаю твои слова, но понимаю страсть в твоих глазах. – Карлос приподнялся на локте. – На войне люди выживают благодаря страсти. Меня, кроме твоей любви, спасает моя карта. Я закончил составлять ее и чувствую, что если все это не завершится наконец, то я умру просто потому, что мне нечего будет делать.

– Не говори глупостей. Я слишком люблю тебя, чтобы позволить тебе умереть.

Он ничего не ответил, но его улыбка говорила, что он благодарен мне. Я даже не поняла, что впервые призналась ему в любви, так легко это вышло. Наша любовь текла так свободно.

Весна была жестокой. Нищета и голод окончательно захватили улицы Мадрида, важнейшим занятием стал отлов собак и кошек. Ангустиас старалась, чтобы ее добыча не попадалась нам на глаза, прежде чем оказывалась на столе, но мы всё знали. Тараканов я не пробовала, но видела мужчину, ворошившего муравейник. Он хватал муравьев и отправлял в рот