Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Мои коллеги выглядели не лучше меня. Эвакуация оставшихся произведений искусства затихла – ни у кого не осталось сил. Страсть, о которой говорил Карлос, кое-кого еще поддерживала, но голодали все, хотя нам система распределения еще благоволила. Продукты в столицу подвозили все реже и все в меньших количествах, правда, апельсины не иссякали, это и была наша основная еда.

В апреле Франко занял Винарос[125], и республиканская часть Испании оказалась разрезанной надвое. Правительство, Комитет по охране художественного достояния и Бланка были теперь словно на другом конце света. Прекратились письма в форме животных и цветов. Я старалась не думать о Лунном Луче, он давно уже не подавал о себе вестей, несмотря на свое умение проникать через любые границы. При мыслях о Веве во мне поднималась злость, пусть и несправедливая. Она-то наверняка ест мясо и пьет вино, пока мы тут подыхаем. Я говорила себе, что Вева не виновата, но тьма расползалась, уничтожая память о ней, – чернильное пятно, неумолимо поглощавшее нашу дружбу.

В то лето Государственное туристическое агентство открыло Военные маршруты для путешественников, желавших посетить прифронтовую зону с республиканской стороны, и я подумала, что мы, испанцы, готовы отложить даже собственную смерть, лишь бы угодить туристам. Граф-Герцог использовал эти маршруты, чтобы заводить новые связи, позволившие ему впоследствии подобраться к коробкам Комитета. Мне об этом рассказал Себастьян, теперь волонтер городских коммунальных служб, исхудавший до неузнаваемости.

– Они решили разобрать завалы за два года войны, и тут я могу пригодиться. Пока Мадрид в осаде, мне все равно больше нечего делать, разве что собирать информацию. Думаю, Лунный Луч рассказал мне про фронтовые туристические маршруты как раз на тот на случай, если придется присмотреть за Графом-Герцогом.

– Давно ты встречался с Лунным Лучом?

– Я его не видел уже несколько месяцев. Он прислал записку вместе с контрабандой.

Я спросила Себастьяна о жене и ребенке. Они тоже были в Мадриде. Я передала для них пару картофелин и увидела знакомый блеск в глазах приятеля, словно его наградили за службу Невидимой библиотеке. Нормы по карточкам все урезались, приходилось выстаивать огромные очереди, чтобы получить стакан оливкового масла, несколько апельсинов и литр разбавленного молока. Если я не работала, то стояла в этих очередях вместе с Ангустиас. Тетя уже не выходила из дома, ее накрыла туча мрачной опустошенности, она прекратила свои вылазки за провизией – именно в тот момент, когда мы больше всего нуждались в этой ее способности.

– Иногда я думаю, что мы не дождемся хоть чьей-нибудь победы и околеем в этой норе, – бормотала она.

Несмотря на то что работа в королевском дворце и на верхних этажах Прадо занимала почти все мое время, иногда я улучала минутку, чтобы заглянуть в библиотеку и побродить по хранилищу. Я вдыхала запах старых книг и воображала, что это еда. Я гладила их корешки и тисненые кожаные обложки. Осознание, что они тут, что они по-прежнему существуют, придавало сил и укрощало страх. Книги не позволяли провалиться в бездонную черноту, хотя не могли отогнать тени. На улицах по-прежнему хватали людей, время от времени кого-нибудь расстреливали. Однажды Карлос привел в пансион выжившего после расстрела.

Расстреливали одни, закапывали другие. Иногда на улицах лежали тела, которые никто не спешил похоронить. Удивительно, но мадридцы сохранили чувство юмора – мертвецов называли лещами. Однако в последние месяцы и эти мрачные шутки затихли. Людей в городе становилось все меньше, расстреливали тоже меньше, и трупы убирали быстрее.

Однажды рядом с проспектом имени Пабло Иглесиаса, в районе, сильно пострадавшем от обстрелов, Карлос набрел на груду тел и приметил на одном из трупов отменные башмаки, с виду своего размера.

– Прежде я первым делом пощупал бы пульс, но война делает из нас негодяев. Я лишь удивился, почему это с покойника еще не сорвали эти прекрасные башмаки. Я сел на землю и принялся за дело, и тут покойник схватил меня за руку. Я был так сосредоточен на ботинках, что и не заметил, что он шевелится.

Карлос подавил крик, а хозяин ботинок вцепился в него, выпучив глаза. Так они смотрели друг на друга, пока за небритостью, изможденностью и грязью не проступили знакомые черты.

– Карлос? – пробормотал покойник.

– Хосе Луис?

Как далеки теперь были лекции по медицине и миндальные орешки, которыми они угощали Ангустиас в парке Ретиро! Как далек был даже день, когда во время беспорядков Карлосу в голову угодил камень и Хосе Луис спас его. Как далеки были времена их дружбы! Сейчас они, без сомнения, враги в охваченном тьмой мире.

Весь Мадрид знал, что Хосе Луис – убежденный фалангист. Карлос считал чудом, что тот оставался в столице невредим так долго. Он задумался, как поступить. Хосе Луис смотрел на него с надеждой, а ведь его долг – спасать жизни. Карлос уже раскаивался в своем приступе мародерства. Он высвободил старого знакомого из груды настоящих покойников, осторожно разорвал отвердевшую от крови рубашку. Пуля прошла навылет. Крови, судя по всему, он потерял не так много.

– Жить будешь, если не умрешь от инфекции, – сказал Карлос.

– Только не бросай меня здесь! – взмолился Хосе Луис.

Карлос вздохнул. Он не собирался бросать Хосе Луиса, но и что с ним делать, понятия не имел. Аристократическая наружность Хосе Луиса была в Мадриде 1938 года как черная метка.

– Если с тобой кто-то заговорит, отвечай только “Да здравствует Республика!”, а еще лучше молчи. Ты напился как последняя свинья, и я тащу тебе к себе, чтобы ты проспался. А твои элегантные в прошлом тряпки мы конфисковали у расстрелянного буржуя.

Хосе Луис неуверенно кивнул, но как только Карлос поставил его на ноги и обхватил за плечи, почувствовал себя спасенным. Вот такое впечатление Карлос производил на людей.

Пьянчуга, перепивший картофельного самогона, самого популярного напитка с тех пор, как в нашем меню остались только картошка и апельсины, не вызвал ни у кого интереса. Дорога заняла чуть больше часа, но наверняка показалась раненому бесконечной. Он успел рассказать Карлосу, что с начала войны мать прятала его в каморке под лестницей. Хосе Луис то ли от боли, то ли от страха постоянно забывал, что имеет дело с республиканцем, и говорил так, словно они с Карлосом добрые друзья, как некогда.

– Я хотел участвовать в уличных боях, но жена не пустила. Я не думал, что эти ослы будут расстреливать женщин, но поскольку, когда за мной пришли, я уже прятался у матери, забрали жену. Верная горничная сумела передать нам записку, и мать