Старатели - Ариэль Джаникян

– Тысячу? – одернула его Элис. Одернула саму себя: она-то только что чуть не решила, что он может быть благоразумным. – Может, начнешь хотя бы с четырех сотен?

16

– Тебе надо вложиться в нефть, – сказал Фрэнк.

– На твоем месте, – сказал Па Берри, – я бы написал этому Мерфи прямо сейчас.

Струя виски блеснула, полившись из бутылки в стакан, за открытым окном сиял закат. Прошло девять дней, а они так и не сдвинулись с мертвой точки.

Кларенс поерзал. Элис сидела рядом с Этель, но не сводила глаз с Кларенса и могла по почти незаметному движению его плеча заключить, что он услышал слова отца.

– Надо, значит? – сказал Кларенс. Городской шум и гам не заглушали его тихого голоса. – А я думал, вы хотите, чтобы я вернулся на ферму.

– Я хочу? Вот уж нет. Персики и виноград были надежным вложением десять лет назад, но никак не сейчас. Уж тебе ли не знать. Вспомни про свои восемьдесят акров в Кингсбурге и что с ними стало.

Кларенс с оскорбленным видом повернулся к отцу. Три года назад такие слова сбили бы его с ног. Но не теперь.

– Я пошутил. Никто не собирается выращивать персики.

– Нефть даст тебе двойную прибыль. Мне кажется, ради этого стоит рискнуть.

– Тебе легко говорить, ты не гнул спину, работая на хозяина. Для меня пятьдесят долларов – это не просто пятьдесят долларов, это изматывающий день в двадцатифутовой яме в арктической грязи. – Кларенс передал Нелли ее стакан и пошевелил губами, демонстрируя шрам. – Видите? Я даже пожертвовал своим красивым личиком.

– О нет, снова эта жалостливая песня. – Нелли шумно глотнула, и было почти видно, как жидкость стекает по горлу. Нелли была крупной девушкой, здоровой и розовощекой. Элис она нравилась – во всяком случае, ей нравилась больше, чем своим родным. – Ты можешь потрясти всю Калифорнию, но никогда не потрясешь собственную семью. Это из Библии.

– Что, прости? – переспросила Этель. – Из Библии?

– Нет пророка в своем доме, милом доме.

Кларенс фыркнул:

– Если ты уже цитируешь Писание, пора распрощаться с Корой и найти новых друзей.

– Не то чтобы это точная цитата… – пробормотала Этель.

– Ах, Кора, – протянула Нелли. – Я люблю свою сестру, но, честное слово, она такая зануда.

– Совсем язык распустила, – рявкнул Фрэнк.

Этель открыла было рот, но тут же снова закрыла – лучше промолчать, не ей защищать одну золовку перед другой. Впрочем, не исключено, что Этель собиралась выступить в защиту Библии, а на это есть право у всех.

Кларенс встал, обошел диван, оперся о спинку, словно о кафедру:

– Спасибо всем за ценные советы. Заседание окончено.

Па Берри что-то прорычал.

– Спокойно, спокойно, – произнес Фрэнк, безуспешно цепляясь за давно растерянный авторитет. Но времена изменились, теперь всякий раз, когда он хотел отпустить какую-нибудь едкую остроту, получалась лишь озлобленность.

Сегодня они собирались выйти в город, поэтому вскоре все разошлись переодеваться. Этель и Элис после почти двухнедельного ожидания наконец получили из Сельмы свои наряды. Этель выбрала свое лучшее платье – голубое с россыпью шелковых цветов на груди. Платье Элис напоминало букет, нежность кремовой ткани подчеркивал черный бархат отделки. Наряды дожидались в спальнях, их развесили в футе над полом, и сейчас их заливал поток золотистого вечернего света.

Кларенс без стука вошел в комнату Элис – она стояла спиной к двери и завязывала бант. Он не выказал никакого смущения, будто она и правда была его сестрой, матерью или женой. Она оглянулась, потом развернулась всем телом. Его привело сюда только что полученное письмо, белый листок трепетал в его руке словно живой.

– Они согласны взять мальчика. Эд и Дейзи. Сказали, что будут только рады. Правда, они хотят, чтобы я увеличил пособие до шестисот долларов, но это, разумеется, не проблема.

17

Через несколько минут вся семья собралась в коридоре. Па Берри взял под руку Этель. Фрэнк хмыкнул и двинулся вперед, словно вожак упряжки, таща за собой Нелли, твердо решившую от него не отставать. Кларенсу ничего не оставалось, кроме как предложить руку Элис. Спускаясь по гостиничной лестнице, она ликовала. Невесомая ткань шуршала, как тонкая бумага, исходивший от волос запах лавандового масла тянулся следом, будто широкая лента, колыхавшаяся каждый раз, стоило ей сделать резкое движение. Темные глаза выглядели еще таинственнее, чем обычно, – все благодаря двум черным карандашным линиям. На улицы, казалось, высыпал весь город, и неудивительно, погода стояла чудесная. Судя по всеобщему приподнятому настроению, это был, наверное, самый приятный вечер за весь месяц. Воздух и не теплый, и не холодный – небесная ванна, созданная специально для человеческих тел, так, чтобы им одним было в ней хорошо. Остальной вселенной оставалось только завидовать. В темно-синих сумерках, с розовыми прожилками на западе, где вставала молодая луна, светлые стены зданий словно мерцали. Элис могла только посочувствовать всем тем, кто встретил вечер двадцать девятого октября 1898 года не в Сан-Франциско. Сама она не хотела бы оказаться ни в каком другом месте.

Перед палаткой с вывеской на китайском сидел гадатель, у его ног пристроился сынишка, бросавший игральные кости. Кларенс откинул голову, наслаждаясь последними мазками светлого вечера.

– Я тут подумал, – сказал он, – пожалуй, мне стоит снова связаться с Дилейни. Ценность ранних неудач – это неправильный взгляд. Куда лучше написать «своевременная находчивость» или еще что-нибудь такое же бойкое. Я мог бы, например, рассказать ему о своем паровом механизме, это мое маленькое изобретение. Ты видела его на участке. Бочка с кипящей водой, а к ней присоединен шланг. Творит с замерзшей землей настоящие чудеса. И я ее изобрел. Сам. Просто поковырявшись в деталях. Генри не один месяц талдычил, что я должен как-нибудь после обеда сесть за стол, набросать чертеж и оформить патент.

– Ну конечно, – согласилась Элис. – Пока тебя кто-нибудь не опередил.

Город пребывал в непрерывном движении, точно все вокруг играли в музыкальные стулья. Люди один за другим исчезали в дверях – искали, где бы поужинать. Семья вышагивала по тротуару, как по устланному ковром дворцовому залу, они были королями и королевами, и пусть так и будет как можно дольше. Пусть пройдет еще двести лет, прежде чем в зал вступит новая семья и займет их место. Пусть пройдет еще целая вечность, прежде чем кто-нибудь подчинит себе эту страну и на эти улицы, преображая их, хлынут толпы еще не родившихся незнакомцев с сердцами холоднее, чем лед.

Держись за этот момент, сказала себе Элис. Наслаждайся им. Невозможно долго получать так много любви. Надо впитывать ее, пока