Обычай страны - Эдит Уортон

– Ну как же, факты, – сказал Моффат прохладным, чуть насмешливым голосом. – Вы не знали? По словам миссис Марвелл, ваша семья против разводов; наверное, поэтому она умолчала о том раннем случае. По правде говоря, – дружелюбно продолжал он, – я бы не стал упоминать об этом, если бы вы не заговорили таким высокоморальным тоном о нашем дельце. Но думаю, вам все же стоит выслушать все до конца. Иногда человеку полезно знать все факты. Мне продолжать?

Ральф слушал молча, но когда Моффат закончил, он едва заметно кивнул. Положения он не переменил, только одной рукой стиснул спинку стула, который подтолкнул к нему Моффат.

– Предпочитаете стоять? – Сам Моффат уселся назад в кресло и принял позу рассказчика. – В общем, дело было так. Мы с Ундиной Спрэгг вступили в брак в Опейке, штат Небраска. В прошлом месяце минуло девять лет. Боже! Какая она была красотка. До того с ней ничего особенного не случалось, разве что она пару лет была помолвлена с каким-то тюфяком по имени Миллард Бинч – она потом скинула его на Индиану Ролливер; наверное, ей захотелось перемен. Свадьба у нас была не такая, как в высших слоях общества: не было ни шафера, ни подружек невесты, ни «Гласа, что вздохнул над Эдемом»[24]. Дело в том, что ее папаша с маманей вообще об этом не знали, пока все не закончилось. Но брак был легальный; это они поняли, когда попытались его расторгнуть. Жаль только, они слишком быстро догадались; у нас было всего две недели. Потом Ундину уволокли обратно в Апекс, а… Ну, у меня не было ни денег, ни влияния, чтобы с ними бороться. Дядюшка Абнер тогда занимал высокое положение, да еще пользовался поддержкой Джеймса Дж. Ролливера. Я умею признавать поражение, а тогда я точно проиграл. Поэтому мы развязали узел, и меня отправили на Аляску. Дайте-ка подумать – это было за год до их переезда в Нью-Йорк. Следующий раз я встретился с Ундиной в театре в день, когда было объявлено о вашей помолвке.

Он продолжал говорить в полунасмешливом минорном ключе, словно начинал послеобеденную речь; но по мере того как он продолжал, его тело, до сих пор казавшееся Ральфу чем-то обыденным и вульгарным, будто бы обрело мощь какого-то зловещего монстра, освобожденного из колдовского сосуда. Блестящее красное лицо, лысина и аккуратно зачесанные вокруг нее волосы, квадратные плечи, чересчур аккуратно сидящий костюм, яркий блеск булавки для галстука, короткие черные волосы на ухоженных руках, даже крошечные трещинки и морщинки, проступавшие на его твердой, гладкой коже, – все эти четкие свидетельства его реальности и близости давили на Ральфа, физически вызывая тошноту.

«Этот человек… Этот человек…» – Он никак не мог преодолеть эту мысль.

Куда бы ни обращалось его израненное сознание, всюду был Моффат, всем телом загораживая обзор… Взгляд Ральфа метнулся к хрустальной безделушке на столе у руки Моффата. Тьфу! Чтобы такая рука к ней прикасалась!

Вдруг он услышал собственный голос:

– До моей свадьбы… Вы знали, что они мне ничего не сказали?

– Ну, я так и понял…

Ральф упрямо настаивал:

– Вы знали об этом в тот день, когда я встретил вас в конторе мистера Спрэгга?

Моффат на минуту задумался, будто не мог припомнить упомянутый случай.

– Мы там встречались?

Его благостный вид выражал готовность к просвещению. Но Ральфа захлестнуло другое воспоминание: однажды Моффат ужинал у них дома, они – Ральф и мужчина напротив – сидели за одним столом, а между ними – их общая жена… Очередной приступ ярости лишил его дара речи, но вскоре утих, оставив его наедине с бесполезностью, незначительностью устаревших представлений о присвоении и непослушании. Он будто спотыкался о наследственные предрассудки, как современный человек, надевший средневековые доспехи… Моффат по-прежнему сидел за столом, равнодушный и, очевидно, ничего не понимающий. «Он даже не знает, что я чувствую», – промелькнуло в голове у Ральфа; и вся архаичная структура его обычаев и одобрений рухнула вокруг него.

Сквозь грохот крушения он услышал голос Моффата, чей тон не претерпел никаких заметных изменений:

– Что касается теперешнего дельца… Уверяю вас, я злюсь не меньше вашего, но остается только ждать…

Ральф отвернулся от голоса и обнаружил себя на лестничной площадке, а затем внизу, на улице.

XXXVI

Он стоял на углу Уолл-стрит, разглядывая знойную летнюю панораму. Заметил вихри пыли в трещинах на тротуаре, мусор в сточных канавах, бесконечный поток потных лиц под наклоненными шляпами.

Затем он обнаружил, что поезд с мутными окнами уносит его на север, на сиденьях вокруг – опять вялая толпа, а по вагону разносятся, словно какой-то повторяющийся ритуальный вой, названия станций, объявляемые гнусавым голосом. Слепота внутри него будто усилила физическое восприятие, чувствительность к жаре, шуму, запахам растрепанного летнего города; но рука об руку с более острым осознанием всего этого шло полнейшее равнодушие, словно он был зверем, которого резали заживо, лишив всякой возможности выбора.

Вот он свернул на Уэйверли-плейс и пошел пешком на запад, к Вашингтон-сквер. На углу остановился и пробормотал себе под нос:

– Контора… Я должен быть в конторе.

Ральф достал часы и рассеянно посмотрел на них. Зачем, черт подери, он их достал? Пришлось приложить немало усилий, чтобы понять, что они показывают… Двенадцать часов… Стоит ли возвращаться в офис? Куда проще перейти площадь, подняться на крыльцо старого дома и вставить ключ в замок…

В доме было пусто. Несколько дней назад мать вместе с мистером Дагонетом уехала, как обычно, на побережье Мэна на два месяца. Позже Ральф должен был присоединиться к ним с ребенком… Все шторы были опущены, свежесть и тишина вестибюля с мраморными полами раскрыли ему умиротворяющие объятия… Он сказал себе:

– Сейчас же вызову такси и пообедаю в клубе…

Он отложил шляпу и трость и поднялся по голой лестнице к себе в спальню. Войдя, в ошеломлении обнаружил себя в незнакомом помещении: казалось, прежде он здесь никогда не бывал. Постепенно в глаза стали бросаться все привычные, обыденные вещи, и его охватило болезненное желание и в самом деле очутиться в незнакомом месте.

– Как, ради всего святого, я смогу и дальше здесь жить? – задумался он.

Нерадивая прислуга оставила ставни открытыми, и солнце билось в оконные стекла. Ральф открыл окна, задвинул ставни и побрел к креслу. На лбу выступили капли пота; температура в комнате напомнила ему о зное под падубами на вилле в Сиене, где они с Ундиной сидели в тот далекий июльский полдень. Он