Обычай страны - Эдит Уортон

им предстояло делать каждый раз по прибытии в Париж – у старого маркиза, отца Раймона, который радушно пригласил малыша Пола Марвелла воспользоваться гостеприимством дома Шеллей. Поначалу Ундину несколько огорчила необходимость поселить мальчика с няней у себя на скромном полуэтаже. Однако ее новым родственникам и в голову не приходило, что мать не найдет места для ребенка, даже проживая в очень стесненных условиях; гостиную и будуар всем домом готовили к прибытию Пола с таким энтузиазмом, что ей пришлось скрывать свое недовольство.

Ундина полагала, что после свадьбы одни из пышных апартаментов дома Шеллей будут очищены от жильцов и предоставлены в распоряжение ее мужа, но давно поняла, что даже если бы такой план пришел в голову его родителям, пришлось бы принять во внимание вопросы экономии. Старый маркиз с супругой, приезжая весной из Бургундии, довольствовались скромными апартаментами с видом на внутренний двор семейного дома, и ожидали, что сын с женой разместятся в еще более тесных апартаментах, где Раймон жил холостяком. Остальные помещения старого, обветшалого дома – роскошные комнаты с высокими окнами, выходящими в сад, и целый этаж наверху – годами сдавались в наем старомодным жильцам, которые удивились бы сильнее, чем хозяин, если бы их вдруг попросили съехать. Поначалу Ундина воспринимала эти условия как временные. Она не сомневалась, что под ее влиянием Раймон вскоре привьет родителям более современные идеи, а она тем временем радовалась своему благополучию больше, чем когда-либо, и пока намеревалась легко относиться к любым связанным с ним неудобствам. Три месяца, прошедшие со дня свадьбы, больше, чем все прежние эксперименты, соответствовали ее пониманию счастья. Наконец она получила, что хотела, и впервые сияние триумфа подкреплялось более глубоким чувством. Ее муж обладал несомненным очарованием (как странно, что он напоминал ей Ральфа!), и после двух лет одиночества и унижения было очень приятно вновь почувствовать обожание и защиту.

Ощущение вновь обретенной власти усиливалось тем, что Раймон ревновал ее куда сильнее, чем Ральф, – или по крайней мере охотнее это показывал. Никто из мужчин, влюбленных в нее раньше, не был таким ярым собственником и не желал так страстно получать постоянные подтверждения верности. Она знала, что ее близость с Ван Дегеном причинила Ральфу сильную боль, но боль эта проявилась лишь в растущей напускной отстраненности, а Ван Деген с самого начала выказывал пренебрежительное равнодушие к тому, чем она занималась и что чувствовала вдали от него. Что до более ранних опытов, Ундина, честно сказать, напрочь о них забыла: ее сентиментальные воспоминания уходили не дальше покорения Нью-Йорка.

Раймон, судя по всему, приписывал любви во всех ее проявлениях большую значимость, чем это удобно в муже, и постепенно она осознала, что, если хочет сохранить над ним власть, придется расстаться с некоторой долей независимости. По возвращении в Париж Ундина обнаружила, что должна отчитываться о каждом часе, проведенном вдали от него. Скрывать ей было нечего, и она не желала ничем тревожить его спокойствие, кроме частых и дорогостоящих походов к модисткам; но ей никогда не приходилось объяснять, как она проводит время, и хотя поначалу желание Раймона знать, где она была и с кем, удивило и позабавило ее, постепенно столь требовательная нежность начала угнетать. С ранней юности родители молча признавали за ней неотъемлемое право «выходить», и Ральф – хотя у него, как она считала, были иные мотивы, – тоже уважал ее свободу. Таким образом, ее обеспокоило, что, по мнению Раймона, она должна выбирать не только друзей, но и знакомых в соответствии с его вкусами, а также с определенным и замысловатым кодексом семейных предрассудков и традиций; особенно ее удивило, что он не одобряет ее близости с княгиней Эстрадиной.

– Конечно, с кузиной очень весело, но она безумна и очень mal entourée[27]. Большинство людей ее круга должны бы быть в тюрьме или бедламе, особенно эта отвратительная мадам Адельшайн, которой место и там и там. Моя тетушка – сущий ангел, но она слабохарактерна и позволила Лили превратить дом Дордонь в филиал Монмартра. Конечно, иногда тебе придется там показываться: в эти дни такие семьи, как наша, должны держаться вместе. Но посещай réunions de famille[28], а не личные вечеринки Лили; ходи со мной или с моей матерью; не допускай, чтобы тебя видели там одну. Ты слишком молода и красива, чтобы связываться с этой компанией. Репутация женщины создается – вернее, рушится – в зависимости от того, считают ли ее членом круга Лили.

Отчасти Ундине было приятно, что супруг взывает к ее благоразумию через красоту и юность, однако ее огорчило, что она отрезана от того самого круга, в котором рассчитывала с его помощью обосноваться. До свадьбы с Раймоном в отношениях между ней, княгиней Эстрадиной и старой герцогиней ненадолго воцарилось острое напряжение. Они приложили все усилия, чтобы помешать ей выйти замуж за их кузена, и даже в открытую обвинили ее в ссоре между ними и его родителями. Но смерть Ральфа Марвелла неожиданно изменила ее положение. Она была уже не разведенной женщиной, стремившейся получить церковное разрешение на повторный брак, а вдовой, чья замечательная красота и независимость позволяли мужчине искать с ней законного союза. Первой заметила это различие и ухватилась за него та, кого в юности Ундина так невзлюбила, – маркиза де Трезак. Шелли вовсю обвиняли ее в том, что она помогает своей красивой соотечественнице привести план в исполнение, и она, сразу разглядев возможность очистить имя, взяла овдовевшую миссис Марвелл под свое крыло и начала поощрять внимание к ней других поклонников, которых оказалось немало. Все это привело к ожидаемому результату. Влюбившись еще сильнее теперь, когда возможность обладать ею стала зыбкой, Раймон де Шелль заручился определенным обещанием Ундины, и его семья, разочарованная его вечным холостяцким положением и своими неудачами привлечь его внимание к какой-нибудь подходящей деве, явно созданной для продолжения рода, наконец перестала противиться и обнаружила в миссис Марвелл моральные и финансовые достоинства, необходимые для оправдания смены позиций.

– Хорошая партия? Если это не она, то кто же, по мнению Шеллей? – неутомимо провозглашала мадам де Трезак. – Она в родстве с лучшими людьми Нью-Йорка – ну по крайней мере через брак, – а муж оставил ей куда больше денег, чем она ожидала. Конечно, их унаследует мальчик, но поскольку мальчик сейчас с матерью, доход, разумеется, принадлежит ей. А ее отец богат – гораздо богаче, чем о нем говорят; я имею в виду то, что мы в Америке называем богатством, понимаете?

Мадам де Трезак недавно выяснила, что американка