Обычай страны - Эдит Уортон

замужем за иностранцем должна быть воинствующей патриоткой; она водила Ундину Марвелл по всему кварталу как особенно яркую представительницу национального знамени. Успех эксперимента побудил ее распрощаться с самыми священными традициями прошлого. Она вновь подружилась с мадам Адельшайн, принимала у себя Ролливеров, возродила креольские блюда, ходила на выступления негритянских музыкантов, пожертвовала еженедельными чаепитиями в пользу спонтанных послеобеденных танцев, а в чопорной гостиной, где когда-то бубнили себе под нос величественные престарелые дамы, теперь стоял космополитический гул.

Даже когда напряжение спало и Ундину официально приняли в семье жениха, мадам де Трезак сдалась не сразу. Она со смехом заявляла, что с нее хватит правил, а социальные обряды, которых она доныне набожно придерживалась, вгоняют ее в тоску.

– Вам здесь всегда будут рады, милая, если вы устанете от их торжественных церемоний, – сказала она, обнимая невесту после свадебного завтрака.

Ундина надеялась, что верная Нетти действительно предоставит ей убежище от новой бесконечной семейной жизни. Но вернувшись в Париж и поселившись в доме Шеллей, она заметила, что мадам де Трезак выражает все меньшую готовность помогать ей в отстаивании независимости.

– Дорогая, женщине приходится разделять национальность мужа, хочет она того или нет. Таков закон; к тому же таков обычай. Если вы хотели веселиться с друзьями из «Нуво-Люкса», не стоило выходить за Раймона. Разумеется, я шучу. Можно подумать, какая-нибудь женщина, имея ваши возможности, стала бы колебаться! Послушайте моего совета: пока сторонитесь приятелей Лили. Потом… Ну, может, Раймон станет менее привередливым; но пока вы совершите большую ошибку, если пойдете против его родных…

И со словами: «Chère Madame», – мадам де Трезак встала из-за стола, приветствуя первую из вернувшихся пожилых дам.

Примерно в это время миссис Хини привезла Пола, и поначалу Ундина приятно увлеклась ребенком. Она продержала миссис Хини в Париже две недели; ей нравилось между более важными делами слушать сплетни массажистки о Нью-Йорке и ее замечания о социальной иерархии старого мира. Миссис Хини была в Европе впервые и призналась Ундине, что всегда мечтала «поглядеть на аристократию», – она говорила, как сторонний наблюдатель, без каких-либо личных притязаний. Демократичная легкость сочеталась в миссис Хини со строгим профессиональным благоразумием, и ей бы не пришло в голову считать себя – или желать, чтобы другие считали ее – чем-то большим, нежели человек, управляющий мышцами; однако в этой роли она имела право на доступ в самые великосветские круги.

– Конечно, у них тут все очень стильно, но после Нью-Йорка как будто несколько бедновато, не так ли? Это они называют сезоном? Да ведь на прошлой неделе вы дважды ужинали дома. Им бы приехать в Нью-Йорк, поглядеть, как там дела делаются! – И она выдавала испытывавшей легкую зависть Ундине список развлечений, украсивших последние недели нью-йоркской зимы. – Вы, наверное, начнете давать приемы, как только переберетесь в собственный дом? Как это, у вас его не будет? Ну, тогда будете устраивать множество роскошных уик-эндов в краю замков – туда ведь весь высший свет съезжается на лето? Но не знаю, что бы сказала ваша матушка, если б узнала, что вы после медового месяца собираетесь и дальше жить с его родителями. Ведь мы читали в газетах, что вы поселитесь в каком-то гранд-отеле… Ах, они называют отелями собственные дома? Забавно: наверное, это потому, что они сдают часть комнат. Что ж, вы еще красивее, чем прежде, Ундина; вот об этом я расскажу вашей матушке. А он смертельно влюблен, я вижу; напоминает мне, как… – Но она вдруг осеклась, словно что-то во взгляде Ундины заставило ее замолчать.

Даже наедине с собой Ундина не любила вспоминать о Ральфе Марвелле; любое упоминание о нем вызывало в ней смутную тревогу. Его смерть освободила ее, помогла получить желаемое, и все же она честно признавалась, что не желала ему смерти – по крайней мере такой… Говорили, всему виной жара – так сказали его родные: он толком не оправился от пневмонии, и внезапное резкое потепление – один из жестоких жарких периодов, каждое лето опустошающих Нью-Йорк, – наверняка повлияло на его рассудок. Врачи говорят, такое нередко встречается… Несколько недель она носила черное – не совсем траур, но платье, прилично выражающее сожаления (теперь модистки предоставляли специальное одеяние на такие случаи); прошел уже год, она повторно вышла замуж, но продолжала жалеть, что добилась своего такой ценой.

Это чувство усилил случай – сам по себе очень приятный, – произошедший через три месяца после смерти Ральфа. Адвокаты написали ей, что компания «Апекс Консолидэйшн» выплатила на счет Марвелла сумму в сто тысяч долларов; а поскольку Марвелл завещал все имеющиеся у него средства сыну, неожиданное приобретение прилично увеличило наследство Пола. Ундина так и не отказалась от прав на сына, лишь по совету адвокатов отложила приведение решения суда в исполнение на несколько месяцев после смерти Марвелла, четко указав, что делает это лишь из уважения к чувствам родных мужа и только на время; она сопротивлялась любым попыткам вынудить ее отказаться от Пола навсегда. Перед браком с Шеллем Ундина несколько демонстративно приняла веру будущего мужа, и Дагонеты, представив себе Пола жертвой иезуитов, совершили ошибку, обратившись в суд в надежде получить опеку. Это лишь усилило сопротивление Ундины и ее желание вернуть ребенка. Дело решилось в ее пользу, и по окончании процесса она потребовала – и получила – содержание в размере пяти тысяч долларов, предназначенное для воспитания и образования сына. В сочетании с тем, что согласился дать ей мистер Спрэгг, эта сумма составила доход, заметно улучшивший ее положение и оправдывавший тонкие намеки мадам де Трезак на ее состоятельность. Тем не менее она предпочитала не думать об этом, чтобы избежать мыслей о Ральфе. Конечно, деньги принадлежали ей и она имела на них право, а в «права» она свято верила. Но лучше бы она получила их иным способом – ей претило, что в очередной раз то, что принадлежит ей по праву, досталось ей какой-то извращенной прихотью судьбы, словно краденое.

Близость лета и кульминация парижского сезона вытеснили эти мысли у нее из головы. Графиня Раймон де Шелль – в отличие от миссис Ундины Марвелл после возвращения из Дакоты – вела полноценную, веселую жизнь и не знала пустоты и неудовлетворения, потому и забыла о тесноте апартаментов, о неудобствах, связанных с пребыванием у нее под боком Пола и его няни, о нескончаемых визитах к свекрови и долгих обедах в мрачных семейных отелях. Мир сиял, горели огни, гремела музыка; она была молода и красива, как никогда, у нее была графская диадема, знаменитый замок