Обычай страны - Эдит Уортон

Планы на будущее Пола заполнили его воображение счастливыми картинами. Ребенок становился все интереснее и интереснее; глубина и живость его чувств и восприятия радовали Ральфа, но беспокоили внимательную Лору.

– Он будет совсем как ты, Ральф… – Помолчав, она рискнула добавить: – Ради его же благополучия мне бы хотелось, чтобы в нем было хоть что-то от Спрэггов.

Ральф понимающе рассмеялся.

– О, трудолюбивый гражданин, которым я стал, не даст ему пойти по стопам породившего его мечтательного дурака. Вдвоем из нас с Полом получится нечто превосходное.

Книга тоже росла и расширялась, и он работал над ней в ослепительном пылу энергии, ставшем результатом бурлившей в нем радости. Несколько недель все, что он делал и говорил, казалось простым и безусловным, словно действия во сне.

В таком настроении Клэр Ван Деген вновь стала спутницей его юности. Виделся он с ней нечасто, поскольку она увезла детей за город, но они ежедневно обменивались письмами и телефонными звонками, а иногда она приезжала переночевать у Фэйрфордов. Вновь, как в юности, они отправлялись на долгие прогулки, и летние леса и поля вновь казались полными волшебства. Клэр не стала умнее, не поспевала за полетом его мысли, но некоторые из качеств, свойственных ей, как аромат цветку, он стал ценить больше. Долгими июньскими днями они обсуждали самые разные темы, и если иногда она отвечала невпопад, это не имело значения, ведь ее молчание всегда приходилось к месту.

Тем временем Ральф продолжал собирать из самых разных источников более-менее противоречивые сведения об Элмере Моффате. В целом считалось, что Моффат вернулся из Европы с намерением дать показания в деле «Арарата», но его бывший покровитель, великий Хармон Б. Дрисколл, сумел заставить его молчать; подразумевалось, что цена за молчание – немалая сумма – принесла существенный доход после серии спекуляций и, возможно, навсегда вознесет Моффата на вершины правления Уолл-стрит. Истории о его последних достижениях, как и теории о самой его личности, зависели от мнения рассказчика: любая попытка разглядеть его истинную сущность за резким, сильным характером приводила к тому, что какой-то дух-хранитель будто бы набрасывал на него покрывало таинственности. Впрочем, его критики первыми признавали: «в нем что-то есть»; считалось, что он преодолел стадию резкого взлета, и весь деловой мир сходился во мнении, что он «никуда не денется». Даже на Пятой авеню постепенно начали ощущать стабильность его положения. Говорили, он купил жилье на Семьдесят второй улице или же собирался построить дом возле парка; пара человек (всегда «в компании друзей») бывали у него в квартире в Пактолусе, видели китайский фарфор и персидские ковры; иногда он обедал с важными людьми в ресторане на Пятой авеню; его имя стало мелькать в благотворительных докладах и муниципальных комитетах (ходили даже слухи, что он стал членом очень известного клуба); пастор состоятельного прихода, собиравший пожертвования на часовню, как-то обедал с ним и после заявил: «Этот человек не совсем материалист».

Все эти доказательства надежности Моффата укрепили веру Ральфа в его предприятие. Он помнил, как проницательно и уверенно Моффат вел себя во время сделки по недвижимости – какой далекой, какой нереальной она казалась сейчас! – и ждал развития событий с пассивной доверчивостью страдальца в руках умелого хирурга.

Близился конец июня, и каждое утро Ральф все острее чувствовал надежду, открывая газету. Со дня на день напишут о принятии устава Апекса: Моффат заверил его, что все «наладится» до конца месяца. Но никаких объявлений не было, и после приличного, как показалось Ральфу, срока ожидания он телефонировал узнать, какие имеются новости. Моффата не оказалось на месте. Вернувшись несколько дней спустя, он как-то невнятно, не без раздражения ответил на вопросы Ральфа. В тот же день Ральф получил письмо от адвоката, которому представители миссис Марвелл напомнили, что срок заключения финансового соглашения истекает самое позднее на следующей неделе.

Обеспокоенный Ральф тут же отправился в «Арарат». Его сразу успокоил один лишь взгляд на простецкое круглое лицо Моффата и его изящно одетое тело. Ральф чувствовал, что под аккуратно зачесанной залысиной на голове этого господина скрывается решение любой финансовой проблемы, которая только может возникнуть у человека. В голосе Моффата прорезались всегдашние теплые нотки, и сердечность приема развеяла последние сомнения Ральфа.

– Да-да, все идет отлично. На прошлой неделе они решили, что им удалось отложить дело в долгий ящик, но это не так. Возможна еще одна недельная задержка, но к четвертому июля мы должны открыть бутылку вина.

Посыльный принес листок бумаги с чьим-то именем, и Моффат, глянув на часы, сердечно протянул руку:

– Рад, что вы зашли. Конечно, я буду держать вас в курсе… Нет, сюда… Заходите еще… – И он вывел Ральфа через другую дверь.

Шла уже вторая неделя июля. Адвокат Ральфа убедил другую сторону продлить срок, но представители Ундины ясно дали понять, что сделка должна быть завершена к первому августа. Пару раз Ральф звонил Моффату и получал в ответ добродушные заверения, что «все идет как надо», но ему было как-то стыдно вновь являться в контору, поэтому он просто плыл по течению с чувством голодной настороженности. Наконец Хенли Фэйрфорд, вернувшись из города (который Ральф покинул утром, чтобы на воскресенье остаться с ребенком), сообщил, что план консолидации Апекса не утвержден. Пытаться связаться с Моффатом в воскресенье было бессмысленно, и Ральф с трудом пережил последующие двадцать четыре часа. Клэр Ван Деген приехала с младшим сыном, и после полудня они с Ральфом пошли с детьми под парусом. Легкий ветерок оживил воды пролива. Сбежав по берегу, они устремились в направлении заката и вернулись, когда ветер стал стихать, а летнее небо из синего стало прозрачно-зеленым, а затем сумеречно-серым.

Покинув причал и следуя в наступающей темноте за детьми по газону, Ральф снова ощутил уверенность. Не верилось, что такой пейзаж и такое настроение скрывают грядущее зло, и все его сомнения и тревоги рассыпались в прах.

На следующее утро они с Клэр отправились в город вместе. На вокзале он усадил ее в авто, которое должно было отвезти ее на Лонг-Айленд, а сам помчался к Моффату. В конторе ему сказали, что Моффат «занят», и пришлось ждать в приемной чуть ли не полчаса. Под мерный стук клавиш печатной машинки и спастическое гудение телефона мысли вновь начали нервно ходить по кругу. Наконец дверь кабинета отворилась, и он очутился в святая святых. Моффат сидел за столом, разглядывая очередную хрустальную вазочку