До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

прочим, всего лишь напоил. Это был жёсткий, но быстрый способ проверки. Я уже валялся на нарах в особом отделе. Если бы не моя изворотливость и сказочная везучесть, летели бы мои погоны ласточками после пары доносов. У меня с органами просто любовь. – Он демонстративно сплюнул через левое плечо. – Когда ты сказала, что была знакома с энкавэдэшником, я решил убедиться, что ты не «дятел» и «тук-тук» не будет. Теперь вижу – наш человек.

Меня оскорбила подоплека этой проверки. Я же не подсадная и не глупая, чтобы болтать лишнее.

– Сколько можно проверять?! Это жестоко.

– Я не говорил, что я добрый. Я – осторожный. Поэтому живой. Чего и вам обоим желаю. – Михаил опустился на корточки передо мной и заглядывал в глаза, как бы оправдываясь. – Если армия – организм, то мы (то бишь разведка) – глаза и уши; нос, естественно, по части контрразведки – вынюхивать – это их забота; пехота – ноги; мозги – сама понимаешь, кто.

Все это время он помогал себе руками: то складывал биноклем у глаз, то водил себя за нос, то щелкал по лбу и вдруг посерьёзнел:

– А есть ещё, Наташа, внутренние органы. Пищеварения, не иначе. Каждое твоё слово так разжуют, от десяти до двадцати без права переписки, а потом в желудке следственном отделают, что, когда пройдешь весь кишечник лагерей, кроме как в отхожее место не годишься. А воевать кто будет? Одного солдатика прямо с фронта отправили на сибирские курорты только за то, что он портрет, – Михаил поднял глаза на середину стены, где обычно красовались вожди, – криво повесил, а кто-то донёс. И это только маленький фактик. Я ведь не смерти боюсь. Было бы за что. Поэтому, – он озорно сверкнул глазами, – пить тебе нельзя.

Я задумалась. Он нарисовал такую картину, которая сразу не укладывалась у меня в голове.

Мне был прописан постельный режим. Приподнявшись на локте, я с удовольствием наблюдала, как мужчины, засучив рукава, ловко орудовали ножами, кроша лук и нарезая сало. К ужину был обещан шикарный кулеш.

Хмель ещё бродил по моим сосудам, а голова гудела. Но разве можно не быть счастливой, когда после многих испытаний обретаешь относительную безопасность и то долгожданное мужское, ни к чему не обязывающее, но приятное внимание и заботу.

– А ещё один верный рецепт, – Михаил, взяв на себя роль шеф-повара, вполголоса говорит обо мне, растягивая губы в улыбке, – будет ругаться – влить столовую ложку спирта. И её уже не найдешь.

Я лениво отозвалась:

– Пожалуй, я согласна каждый день так напиваться. Голова трещит, но какой уход!

Сашка удивленно вскинул светлые брови и моментально отреагировал:

– Хо! Заявочки от пиявочки.

Михаил с укоризной посмотрел на меня и назидательным тоном, покачивая поднятой финкой с нанизанным на неё кусочком сала, строго проговорил:

– Во-первых, нет ничего более противного, чем пьяная женщина (кстати, ты – приятное исключение); во-вторых и в главных, нельзя пить в сомнительных компаниях, потому что никогда не знаешь, какая по счету рюмка может испортить тебе жизнь.

Я согласно вздохнула и зареклась никогда не пить ничего крепче компота.

Первое задание

На улице темнело, а Сашка всё не возвращался. Через несколько минут наступит комендантский час, а встреча с патрулем совсем не желательна. В этом я убедилась на собственном опыте. У Сашки был ночной пропуск, а у Иринки – нет. И куда она только его увела? Ума не приложу. «Ну и соседушка! О чем только она думает?» – вздохнула я с высоты своих девятнадцати лет и тут же поймала себя на том, что рассуждаю, как старушка со стажем.

Уже вернулся Михаил. Что ему отвечать? Признаться, я его побаивалась как старшего по званию. У меня-то не было никакого, а вот Сашке, похоже, достанется за ненужный риск. Да и мне тоже. Нам всегда попадало обоим. Одному – за дело, другому – для профилактики.

Я не могла обмануть своего командира, но и Сашку подставлять не хотела. Я старательно отвлекала Михаила забавными случаями из детства и угощала картофельными драниками. Я была предупредительной, всё время ласково улыбалась, надеясь: а вдруг не спросит. Но, видимо, перестаралась.

Аппетитно уминая очередной хрустящий драник, Михаил благодушно заметил:

– Тебе бы ещё танец живота станцевать на столе, чтоб я почувствовал себя султаном. На тебя это не похоже. Неспроста… Кстати, – он вытер носовым платком жирный от масла рот и выжидающе посмотрел на меня, – где Сашка?

Я правдоподобно честно пожала плечами:

– Да где-то здесь…

– Ладно, с ним я разберусь. Но ты всё же поглядывай за ним, как бы он второй фронт не открыл.

Я непонимающе переспросила:

– Какой второй фронт?

Михаил нетерпеливо выдохнул:

– Любовный, какой же ещё. Он же не Черчилль. Нам амуров только не хватало.

Я решила вступиться:

– А что здесь плохого?

– Ничего. Я бы, может, тоже за тобой приударил. Но, пока мы в глубоком вражеском тылу, – нельзя.

– Почему?

– Интересная штука получается: если тебе нравится много девушек, ты – свободный человек; если одна – ты влип; но если волосатая бородавка у неё на спине кажется милой родинкой, а кривые ноги волнистыми, – это любовь.

Посмеяться даже над самым серьёзным он умел.

– Так вот, – продолжал он меня поучать, – у влюблённого все мысли сходятся в одной точке – на предмете воздыхания. Может, танкисту это не повредит, но нас двоих не для того сюда забрасывали. Нужен жесткий контроль над собой. Иначе (это как бомба замедленного действия) начинаешь делать глупости. Ба-бах! И тебя нет.

Действительно, Сашка за последние дни заметно изменился. Он почему-то вдруг стал равнодушным к луку, как будто кто-то неведомый ему скомандовал: «Не жри эту гадость! Стоять рядом невозможно». Об этом его не раз просил Михаил, даже иногда демонстративно зажимал нос платочком: «Нас по одному запаху за километр без собак засекут». Но Сашка невозмутимо выкладывал перед тарелкой одну, а то и две очищенные луковицы. Он с таким аппетитом хрупал ими, что мне казалось, он яблоки ест. Они, правда, для окружающей атмосферы более безобидны. А сегодня слишком долго приглаживал вихры перед зеркалом. Даже произвел несколько покушений на дорогой одеколон Михаила.

Всё это было очень странным. Но проверить глубину его чувств невозможно: никакой волосатой бородавки у Иринки просто не было.

Наконец-то ровно в восемь (успел-таки!) заявился сам гуляка. Он тихонько проскользнул через чёрный ход к себе на кухню. Михаил тихо попросил меня:

– Наташ, дай зеркальце.

– Зачем?

– Усы причесать. – Странная просьба, ведь он всегда был гладко выбрит, не оставляя усам