До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

По возвращении домой узел с трофеями был надёжно спрятан в погребе. Утром мне надлежало всё тайно постирать, высушить и прогладить. А пока мы с Сашком усердно терли руки (а я ещё и лицо) мылом.

После приказа «всем спать» Сашка, казалось, уснул на ходу, по привычке доставив себя по заранее изученному маршруту.

Михаил, пожелав мне спокойной ночи, уже взялся за ручку двери. Но я, отбросив все приличия, легонько тронула его за плечо и тихо попросила:

– Не уходи… Я боюсь одна.

Он немного постоял, раздумывая, потом согласился:

– Хорошо, только возьму подушку.

Ужасные ощущения только что пережитого не отпускали меня. Я, не раздеваясь, легла. Было слышно, как он вошёл, расстегнул ремень, китель, снял сапоги…

Успокоившись, я закрыла глаза. Передо мной сразу же возникла картина с кровавым месивом вместо лица, что называется «во весь экран». Я подхватила подушку и выскочила из-за занавесок, отделявших меня от охранника.

– Ты ничего не подумай… но я лучше здесь посплю, – выпалила я и стала устраиваться на старенькой тахте напротив него.

Михаил посмотрел на меня, как на больную:

– Да спи… ничего я не думаю, – буркнул он и, заложив руки за голову, сладко зевнул. – Мне бы твои заботы.

Я снова попробовала закрыть глаза, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Не получилось. «С моим другом они проделали всё это с живым», – нежданно ворвалась мысль. Друга я не знала, но я знала Михаила. Мне представилось, что это его фашисты раздели, а потом… потом лицо, ставшее таким дорогим… большим камнем…

Я, наверное, закричала, потому что, когда открыла глаза, увидела над собой обеспокоенное, но совершенно невредимое лицо Михаила.

– Тебе приснилось что-нибудь страшное?

– Ты…

Он горько усмехнулся:

– Спасибочки. Не ожидал, – приложил свою ладонь к моей голове и задумчиво произнес: – Похоже на нервное перенапряжение. Перегрелась… Не думал, что ты такая… впечатлительная. Вроде и в госпитале работала…

– Ты не уйдешь?

– Куда ж я теперь денусь? Спи, всё будет хорошо.

Всю ночь я металась. Меня мучили кошмары: то я ползала около немецкого трупа, сдирая с него одежду; то он бегал за мной в одном белье, пытаясь схватить; то в меня кидали камнями какие-то хохочущие эсэсовцы с застывшими глазами…

В промежутках между снами я видела лицо Михаила, чувствовала, как он держит меня за руку, гладит по волосам, что-то ласково говорит, и ненадолго успокаивалась.

…Утром разбудил меня удивленный Сашкин голос:

– Ну и голубки!.. Как на картинке.

Я лежала, свернувшись калачиком и заботливо укрытая одеялом, а около меня на полу, обхватив руками колени, примостился Михаил, босой, в брюках и рубашке. Его голова покоилась на подушке рядом с моей.

Мне стало неловко за все мои ночные страхи и причиненное ему беспокойство:

– Я мешала тебе спать. Извини.

Он протер кулаками заспанные глаза, потянулся и, окатив удивленного Сашку озорным взглядом, ответил:

– Я и на ежиках усну, лишь бы ты не орала.

«Банзай»

Я оказалась настолько доверчивой, что все чудачества Михаила принимала за чистую монету. За это он почти по-отечески называл меня «глупышом». А однажды он сделал страшное, по его словам, признание. Оказывается, если бы у него была младшая сестра, он бы хотел, чтобы она походила на меня. Но я от него ждала совсем другого. Но так и не дождавшись, решила действовать сама.

В тот день Михаил пришёл раньше обычного. Он был чем-то обеспокоен. Поделившись со мной опасениями, что начал разговаривать во сне, попросил посидеть рядом с ним с ручкой и листом бумаги, чтобы записать всё, что «вырвется наружу из измученного тела».

Мы условились, что через час я его бужу, и он, блаженно растянувшись на стареньком диване, почти сразу уснул. Минут пятнадцать я раздумывала, ловкий ли это трюк или жесткий контроль над собой? Но потом моё внимание сосредоточилось на его лице.

Оно действительно было красивым, даже, можно сказать, породистым: прямой тонкий нос, брови с изломом, миндалевидные голубые глаза (они сейчас закрыты, но я их прекрасно помню), загнутые длинные ресницы и тонкие твердые губы. Да, пожалуй, будь он артистом кино – его фотографии пользовались бы большим спросом у девчонок. (Этого ещё не хватало!) Мне больше всего нравились в нем даже не глаза, а лукавые искры в них, от которых не спрячешься.

Неужели я в него безнадёжно влюбилась? Нет… Я не хочу. Только потому, что во мне он видел только «кисельную барышню» и «лисичку со скалочкой».

Но теперь он у меня в руках! Я сделала человечка из своего указательного и среднего пальца и, тихонько скомандовав ему: «Банзай!» – отправила на взятие Михаила в плен. Мой человечек прошёлся по его губам, потопал на них за то, что они только и знают, как отдавать приказы и подсмеиваться; взобрался на его нос, перешёл, как по мостику, к глазам, которые никак не хотят замечать во мне привлекательной девушки, взъерошил брови домиком и принялся лохматить волосы, чёрные, как ночь.

Взятие в плен прошло успешно. Противник даже не сопротивлялся, а мирно спал, не проронив ни единого слова. Намаялся бедненький…

И вдруг мне до того стало его жалко! Ведь этот молодой и сильный парень ежедневно рискует собой и может быть замучен по первому подозрению. О том, что то же самое грозит и мне, я не думала. А я ещё и обижаюсь на него…

Неожиданно для самой себя я поцеловала его в щеку. И тут же испугалась своего порыва. Вдруг подумает, что навязываюсь? Но он спал.

Тогда я принялась сочинять его сонное бормотание, включив туда несколько раз своё имя в сопровождении самых нежных прилагательных. Когда, выражаясь языком разведки, дезинформация была готова, принялась его будить. Михаил встал, взлохмаченный и смешной:

– Ну, что я там наговорил?

– Лучше сам читай, а то не поверишь, – сообщила ему равнодушным тоном.

Он стал читать вслух, удивленно поднимая брови:

– Это говорил я?

– Еще.

Он прочитал ещё раз, но уже с выражением:

– Ты довольна?

Я чувствовала себя победительницей. И вдруг Михаил разразился хохотом. Он, смеясь, откинулся назад, потом со стоном ткнулся в листок, лежащий у него на коленях. Немного успокоившись, повернул лицо ко мне и резанул своими лукавинками:

– Грубо сработано. Ты думаешь, я дезу[1] от истины не отличу? Когда записывают за кем-то, то почерк быстрый и неровный, а у тебя все буковки, как на подбор. Но я это сохраню. Ведь это именно то, что ты хотела бы от меня услышать? Так?