Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова

Вы для меня словно суша посреди бушующего моря, словно якорь, символ надежды. Благодаря Вам после стольких страданий и горестей в моей душе вновь распахнулось лазурное небо, и я верю, что скоро там наступит весна и запоют птицы. Вы знаете, как долго я ждала этой весны! Прошлого не вернуть, но я надеюсь всем сердцем, что Небо дарует нам в будущем хотя бы немного счастья».

Я подписываю письмо не полным именем, а монограммой, как всегда, когда пишу о чем-то большем, нежели дела и простые просьбы… И вот его ответ, знакомый быстрый, острый почерк с красивыми росчерками:

«…Когда я читал Ваши строки, мне казалось, что время утратило надо мною власть. Да, прошлого не вернуть – но настоящее не уходит, оно с нами и в нас. Ваша поддержка очень важна для меня. Это нечто гораздо большее, нежели просто поддержка союзницы. Она согревает мое сердце. Вера дает силу духу, но если нечем согреть душу, то самые величественные победы становятся горькими. Маргарита, прекраснейшая женщина на этой земле, прекраснейший цветок в саду моей души, да пребудет с Вами благословение Божие и моя благодарность!

Если Господь позволит мне осуществить то, что я задумал, я сделаю все, что только будет в моих силах, и даже больше, чтобы Вы были счастливы».

Прошел год с тех пор, как я приехала в Бридоре. Мы с Гизом постоянно переписывались, обсуждая план передачи ему государственной власти. Я соблюдала все меры предосторожности, чтобы важные письма не попали в руки врагов, – но какое-то из них, видимо, перехватили. Я узнала, что в Карла направляется герцог де Жуайез с приказом короля арестовать меня. Господи, помоги мне!

Последнее, что можно было предпринять, – это попросить помощи у матери. Мне опять пришлось бежать – так же, как в прошлый раз, вместе с д’Обиаком. Снова осень, мрачный октябрь, тяжелая дорога… Мы переправлялись через реку в непроглядной тьме, и я чуть не утонула в ледяной воде.

Д’Обиак привез меня в Ибуа, в замок моей матери. Пока я здесь, я под ее защитой, так или иначе. Я написала ей и попросила разрешения остаться в Ибуа. Тут так же пусто и уныло, как было в Бридоре, когда я туда приехала. Но это не страшно, это поправимо. Главное – чтобы мать согласилась мне помочь. Тогда я буду спасена.

На рассвете следующего дня меня разбудил топот копыт. За мной приехал маркиз де Канийяк с большим отрядом – герцог Жуайез поручил ему арестовать меня. Поздно бежать…

Канийяк поднялся ко мне. Невзрачный, неряшливый – впрочем, кажется, не злой. Он представился и прочитал мне приказ короля, от которого я едва не потеряла сознание. Король приказал лишить меня содержания и заточить в крепости Юссон, а д’Обиака повесить во дворе этой крепости, у меня на глазах, причем уточнил в приказе, что такая казнь д’Обиака была желанием матери.

Я пыталась спрятать д’Обиака, но солдаты нашли и арестовали его. Все, что я могла сделать теперь, – это охладить пыл маркиза де Канийяка, который вообразил, что поступает достойно и заслужит награду, выполняя этот приказ короля.

– Маркиз, неужели вы думаете, что делаете благое дело? Да если бы приказ, который вы выполняете, не пятнал честь дворянина, герцог Жуайез сам выполнил бы его не раздумывая. А он передал его вам в надежде, что вы будете польщены и у вас хватит жестокости без суда повесить невинного человека на глазах у женщины! Эта казнь оскорбляет честь д’Обиака, потому что он дворянин, – но он бессилен что-либо изменить, он жертва. Следовательно, его честь останется незапятнанной, несмотря на позорную казнь. А вот ваша будет навсегда замарана!

– Но, мадам, что я могу поделать?

– Ничего, – ответила я, глядя на него с презрением и сожалением одновременно. – По крайней мере, будете знать, что совершаете жестокий и бесчестный поступок.

Все, что мне удалось, – это немного усовестить маркиза. У Канийяка не хватило духу выполнить приказ короля буквально. Д’Обиака увезли и, как я потом узнала, казнили в одном маленьком городке – а точнее, безжалостно убили, устроив из суда фарс. Судьи прекрасно знали, что он невиновен, и знали, что он дворянин. Но его повесили, как простолюдина, причем повесили зверски, за ноги, заставив мучиться целый день, и бросили в могилу, когда он еще дышал. Перед казнью он сказал, что любит меня…

Брат поставил себе цель причинить мне как можно больше боли и стереть с лица земли всех, кто меня любил. Что это – запрятанная глубоко в душу жгучая ревность или просто попытка оправдать свою ненависть? Не знаю и не хочу знать. Он сделал мне столько зла, что у меня даже нет слез, чтобы оплакать все, что я потеряла из-за него.

Как я узнала позже, арестовать меня, посадить в крепость и обращаться со мной предельно сурово королю посоветовала мать – то ли из-за моей помощи Гизу, то ли из-за очередного грязного слуха, что у меня родился ребенок, на этот раз от д’Обиака. Как тут не вспомнить Тацита, одного из любимых философов герцога де Гиза: «Вражда между близкими бывает особенно непримирима».

Если бы мой брат король оставил воспоминания о матери, они были бы такими, какие всегда мечтала оставить я. О понимающей, принимающей, все прощающей любви, о доброте во взгляде, о возможности рассказать этим добрым и любящим глазам все тайны, поделиться и сомнениями, и болью, и счастьем. Об уютной, блаженной тесноте теплого семейного гнезда. О сладком вкусе горячего молока, о сладкой возможности сказать «мы», ощущая себя внутри, полностью внутри семьи. О родстве – нашей сути, неотъемлемой, неосознаваемой, наполняющей нас, как кровь. О желании продолжить род – естественном желании перевернуть страницу любимой книги, которой касались руки всех членов семьи и коснутся руки потомков, о желании продолжить самое себя…

Моего брата мать любит именно так. А меня… я бы и рада рассказать о ее любви, но не знаю, что сказать. Заключенному трудно говорить о доброте своего тюремщика, и жертва при всем желании не сможет сказать о том, какой хороший человек палач, какое у него доброе сердце – хотя вполне возможно, что он и в самом деле добр к своей жене и ласков с детьми.

Как мне больно оттого, что моя мать не умеет любить меня! Она умеет любить моего брата, а меня – нет. Я для нее – за пределами круга, согретого домашним камином. Я для нее – еще одна опасность оттуда, из вечерней темноты, еще