Отчий край - Константин Федорович Седых

Если купец соглашался, Унгерн сам отвозил его на квартиру, получал от него деньги, благодарил и уезжал. А через два-три дня купец снова оказывался в тюрьме, и все повторялось сначала. Повторялось до тех пор, пока купец соглашался платить.

Если же, несмотря на пытки, которые становились все злей и изощренней, он ничего больше не обещал, его в ту же ночь уводили на расстрел.

Когда больше некого было истреблять и грабить, в городе наступила тишина. Унгерновцы заняли казармы, делили награбленное и гуляли. Монгольские повстанцы набились в уцелевшие юрты, ели жирную баранину, запивая ее вонючим ханшином и зеленым чаем. А городские собаки растаскивали и пожирали трупы, которые никто не убирал.

Унгерн обосновался в здании русского консула. Через несколько дней высшие ламы и князья направили к нему делегацию для выяснения вопросов государственного устройства. Делегацию Унгерн принял в присутствии старшего командного состава своей армии.

– Я борюсь за восстановление всех свергнутых монархий, – заявил делегатам Унгерн. – Я хочу и Монголию сделать монархическим государством. Я хочу, чтобы высокорожденный и всеми верующими чтимый богдо-гэгэн снова стал вашим монархом. Больше мне ничего не надо…

Вернувшись на ханский престол богдо-гэгэн и его правительство щедро отблагодарили Унгерна. Он получил степень хана с титулом Дархан хошой чин-ван, право пользоваться зеленым палантином, желтой курмой и такими же поводами. Ему присвоили звание «Возродивший государство великий богатырь и главнокомандующий». Командующий монгольскими войсками Лубсан Цэвэн получил титул чин-вана, право ношения желтой курмы, поводов коричневого цвета и звание «Высочайше благословленный командующий». Генералу Резухину пожаловали титул чин-вана, право на желтую курму и звание «Одобренный богатырь командующий». Бурят Жигмит Жамболон получил титул чин-вана, желтую курму, зеленые повода и звание «Истинно усердный».

Унгерн оказался достаточно умным для того, чтобы первое время не оказывать давления на монгольское правительство. Свою политику он старался проводить через богдо-гэгэна, которого умел убедить во всем, что считал необходимым.

В марте Унгерн громил китайские войска в юго-восточной Монголии. В районе Чойрин-Сумэ разбил он наголову их главные силы и выгнал за пределы Монголии. Этим самым он окончательно упрочил свое положение и занялся укреплением армии, насчитывавшей уже двадцать тысяч человек.

9

Нападение китайцев на унгерновскую казну неожиданно сделало Кузьму Полякова богатым человеком. Он оказался старшим по чину командиром в той полусотне, которая задержалась у минерального источника. Он не растерялся, повел полусотню в атаку на занятых грабежом китайцев и разгромил их наголову. Когда все было кончено, он распорядился обыскать убитых и взятых в плен. Как потом выяснилось, ему удалось собрать почти все, что было разграблено. При этом он не обидел и себя. Штук двести золотых десятирублевиков угодили к нему в кожаный кисет. Надежно припрятав кисет, он выставил у денежных ящиков охрану и стал дожидаться Унгерна, к которому послал с донесением трех казаков.

Часа через два разъяренный Унгерн прискакал с конвоем на место происшествия. Узнав, как было дело, он приказал тут же расстрелять находившегося при первой полусотне хорунжего Красикова. Полякову и наиболее отличившимся казакам объявил благодарность и выдал денежную награду.

Вечером, когда уцелевшие грабители были живьем закопаны по плечи на лугу у речки, Полякова вызвал к себе Сипайло. Ласковым старческим голоском он пропел:

– Поздравляю, Кузьма, поздравляю, голубчик! Молодец, ничего не скажешь! Улыбнулось тебе счастье.

Он закрыл на крючок дверь избы, подошел вплотную к Полякову и, скаля в усмешке мелкие остренькие зубки, вдруг спросил:

– Ну, голубь ты мой ясный, может, поделимся?

– Чем, ваше высокоблагородие? – прикинулся ничего не понимающим Кузьма.

– Тем, Кузенька, чего в дивизионной казне не хватает. Я хитренький, я знаю: денежки-то не в травке затерялись, а к твоим рукам прилипли.

– Это вы зря, ваше высокоблагородие! Не брал я никаких денег! – попробовал возразить Кузьма.

– Тихо, Кузенька, тихо! – прошипел ему в ухо Сипайло. – Кричать тут нечего. Ты же видишь, что я не кричу. Разговариваю с тобой, как с родным братцем… Казачишек твоих сейчас мои ребятки обыскивают. Все из них вытрясут. Можем и из тебя, голуба, фети-мети вытрясти так, что косточки запохрустывают, глазки на лоб выкатятся. А к чему оно так-то? Давай лучше по-хорошему. Поделимся поровну, а наш белобрысенький ничегошеньки не узнает. Произведет он тебя завтра в хорунжии за верную службу, и спрыснем мы твое производство… Ну так как оно?

Кузьму сразу забила противная мелкая дрожь, лицо покрылось холодным липким потом. Сипайло поглядывал на него ясными, как стеклышки, глазками. Глянул в них Кузьма и понял, что деваться некуда. Молча стал расстегивать свои широченные штаны с лампасами. Кисет был ловко запрятан у него в одну из штанин.

– Вон ты его куда приспособил! – восхищенно пропел подобревший Сипайло. – Ловко, ловко! Я так и думал… Высыпай свою добычу на потничок, высыпай! Сосчитаем, разделим на три кучки – и порядочек.

– А кому третью кучку? – мрачно осведомился Кузьма.

– Мне, Кузенька, мне, голубушка! Тебе и одной хватит. Как придем в Ургу да начнем трясти жидов с китайцами, ты себе еще достанешь. Ты у нас проворненький…

Облегчив на две трети кисет Кузьмы, Сипайло сказал:

– Теперь давай иди с богом. Ни один волосок не упадет с твоей головушки. Покладистых да сговорчивых я люблю. Только оборони тебя пресвятая мать-троеручица язычок распускать. Вырву и собакам брошу, если болтать начнешь…

Через три дня, как и предсказывал Сипайло, Унгерн произвел Полякова в чин хорунжего и назначил командиром сотни вместо раненого Кровинского. А после взятия Урги, когда Унгерн рассыпал направо и налево награды своим подчиненным, Поляков надел погоны сотника. Тогда же Петька Кустов стал подхорунжим, а Агейка Бочкарев – старшим урядником.

Разгромив китайские войска, Унгерн окончательно уверовал в свою необыкновенную судьбу. Он стал всерьез считать себя человеком, избранным Всевышним для свершения великих дел, и начал готовиться к походу на Советскую Россию. Он окончательно бросил пить, сделался скрытным и сдержанным. Он уже не считал нужным прислушиваться к каждому слову японских советников и во всем угождать им. Видя, что полностью полагаться на него нельзя, советники приуныли и ожесточились. Они стали ломать голову над тем, чтобы так или иначе заставить Унгерна уйти из Монголии. Его честолюбивые замыслы могли стать помехой планам японского генерального штаба. И раз Унгерн стремился скрестить свое оружие с Красной армией, они сделали все, чтобы случилось это как можно скорее. Они не сомневались, что в этой безумной попытке барон сложит свою набитую сумасбродными мечтами голову, и тогда ничто не помешает Японии утвердиться навечно в монгольских степях.

Но Унгерн все медлил с выдвижением своей армии к советским границам. На это у него были серьезные причины. Его монгольские добровольцы