Отчий край - Константин Федорович Седых

окрестным улусам и сомонам, созывая к нему его родичей и друзей. Вечером уже целый месяц совершенно трезвый барон, одарив каждого из приглашенных наганом и казацким клинком, выступил с речью. Приложив руку к сердцу, он отвесил поклон присутствующим и заговорил по-монгольски:

– Господа! С давних пор я люблю Монголию, уважаю ее благородную аристократию, ее радушный и честный народ, не развращенный современной цивилизацией. Я преклоняюсь перед героическим прошлым вашей страны, глубоко почитаю ее обычаи и нравы. Религия вашего народа стала моей религией. С сердечной скорбью узнал я, что некогда могущественная и цветущая страна ваша попала под чужеземное иго, а святейший богдо-гэгэн, многими возведенный, находится в заточении у врагов. Беседы с этим достойнейшим из достойных побудили меня в свое время принять буддизм. Вот почему я готов на все, чтобы вырвать его из заточения, вернуть его вашему глубоко верующему народу. Ради этого я не пощажу себя… Как вы знаете, я пришел к вам не один. Я привел две тысячи верных своих солдат и офицеров. Они пойдут за мной куда угодно. Если вы, благородные господа, решите начать дело возрождения величия и славы родины, я пойду с вами. Окажите мне честь быть в ваших рядах, распоряжайтесь мной, как щитом и мечом Монголии.

Речь его произвела сильное впечатление. Объявив себя буддистом, он завоевал сочувствие и покровительство лам. Сказав о своем намерение вернуть стране Чингисхана былое могущество и благоденствие, он обрадовал князей и дворянство.

Дугорчжаб и молодой владетель Бревэн-Хиндега Лубсан Цэвэн горячо поблагодарили Унгерна, обещали ему всяческую поддержку и тут же заявили, что приведут с собой по сотне хорошо вооруженных воинов.

Оставив части дивизии в хошуне Дугорчжаба, Унгерн с сотней баргутов и местными добровольцами под командой Лубсан Цэвэна выступил на Ургу. Всего в его отряде было триста человек. У каждого из них было по заводному коню и по две винтовки. Своим рейдом Унгерн собирался всколыхнуть всю Восточную Монголию. И он не ошибся в своих расчетах.

Скоро у него было шестьсот человек. Двадцать шестого декабря, на рассвете, Унгерн атаковал Ургу. В конном строю налетели монголы на юрты, занятые сторожевой китайской ротой. Они перерубили роту до единого человека и устремились к центру Урги. Китайцы встретили их пулеметным огнем и заставили повернуть назад. Под Унгерном убили коня. Два монгола подскакали к нему, подхватили его под руки и умчались с ним в степь.

Вечером Унгерн снова штурмовал город. Монголы его сражались героически. Во время штурма к ним перебежали все монголы, которые были мобилизованы в китайскую армию. Но, несмотря на это, Урга не пала. Слишком большие силы защищали ее. У китайцев в городе находилось тридцать тысяч солдат, восемнадцать орудий.

Потеряв сто пятьдесят человек убитыми и тридцать обмороженными, Унгерн вернулся к своей дивизии. Вынудило его к этому отсутствие боеприпасов. Несмотря на неудачу, он был доволен своим рейдом. Монгольские повстанцы широко разнесли славу о нем.

Через два месяца Унгерн снова двинулся на Ургу. Теперь у него одних повстанцев было шестьдесят шесть сотен. Пройдя в трескучие январские морозы четыреста верст по белоснежным степям, они подступили к городу в ночь на второе февраля.

С открытых позиций унгерновские батареи повели по городу беглый огонь. Спешенные монголы пошли в атаку и опрокинули китайцев. На их плечах ворвались они в пылающий город. Китайцы не выдержали удара. Они начали панически отступать на север к русской границе. Не больше восьми тысяч из них добрались до пограничного города Маймачена, находящегося в версте от русской Кяхты. О сопротивлении монголам они и не думали, собираясь при первом же натиске уйти на русскую территорию.

Целых три дня в городе происходила дикая резня. Были вырезаны все китайские купцы. Унгерн, подражая Чингисхану, не пощадил ни одного человека. Китайцам рубили головы, женщин насиловали и потом душили, малых ребятишек бросали в костры. Только русских и евреев Унгерн не уничтожил сразу. Их бросили в застенки, и елейный старичок Сипайло начал изощряться на них в чудовищных пытках, требуя от богатых денег и золота, от бедных признания, что они являются коммунистами. Им отрезали уши, выкалывали глаза, расплющивали ударами молотков пальцы рук и ног, распарывали животы и наматывали на пики кишки.

Самых богатых купцов в тюрьме держали особняком. Унгерн называл их «моя золотая жила» и запретил допрашивать в его отсутствие. Он не хотел, чтобы имеющиеся у них деньги и драгоценности достались Сипайло.

Почти каждую ночь он появлялся в тюрьме. Порывисто и быстро вбегал в комнату допросов и пыток, хрипло спрашивал у Сипайло:

– Ну, как живешь-дышишь? Кровушку пускаешь, карманы выворачиваешь?.. Мелкоту допекай, разрешаю. Только смотри, хапай, да знай меру. Много нахапаешь – подавишься, Тимоша. Ты меня знаешь… А теперь давай малость покопаем мою золотую жилку. Кто там у нас на очереди? Рабинович? Давай сюда Рабиновича…

Сильные руки дюжих караульных впихивали в комнату несчастного, замордованного Рабиновича.

Унгерн подзывал его к столу, у которого сидел с бамбуковой палкой на коленях.

– Садись! – приказывал он зеленому от страха, когда-то почтенному и уважаемому негоцианту, оставившему ради завидной торговли в Урге дело в Одессе или Иркутске, в Харбине или Варшаве.

В другой раз покорно садился на испачканную бурыми пятнами крови широкую лавку уже не Рабинович, а известный на всю Монголию купец Разуваев. Унгерн наливал из стоявшей на столе бутылки чашку водки и протягивал ему:

– Пей, ухарь-купец, удалой молодец!

Видя в упор установленные на него жестокие белесые глаза, Разуваев содрогался от ужаса и покорно выпивал вонючую водку.

– Теперь пляши!..

В третий раз растерянно и умоляюще глядел на Унгерна разбогатевший на торговле фруктами грузин Самсуния. Он хотел сказать, что плясать не умеет и не может, но язык плохо слушался его.

– Пляши, кавказская морда! На старухе с миллионами женился, а плясать не научился!.. Смотри, сделаю я тебя короче на голову.

Пузатый Самсуния пытался плясать, но ноги тоже отказывались подчиняться ему.

– Плохо! Отставить!.. Раз не умеешь плясать, пой!.. Что ты мне поешь? «Интернационал» пой.

И если Рабинович, Самсуния и Разуваев отказывались петь, стоявший наготове Сипайло пускал в ход нагайку с пулей на конце. Если же они пробовали петь, Унгерн возмущенно спрашивал:

– Почему отвратительный голос?! Ты что, свинье подражаешь или ослу?.. Ешь сырые яйца, если петь по-человечески хочешь…

Когда хотевший во что бы то ни стало уцелеть купец исполнял все прихоти пьяного Унгерна, он удовлетворенно говорил:

– Такого послушного и убивать жалко. Есть у тебя шанс и дальше торговать. Только даром я тебя не выпущу на божий свет. Выкладывай сто тысяч на бочку – и катись ко всем чертям. Прошу я не себе. На дело освобождения России