Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

все романы – вымысел. Вдруг автор, по какой-то загадочной причине пожелавший остаться анонимным, все напридумывал? Здравый смысл одолевал сжигавшую меня страсть, а где-то на задворках сознания не утихал страх забеременеть.

Мы немного освоили науку поцелуев с языком. Я позволила Джанфранческо расстегнуть на мне платье и целовать мою грудь, но когда его руки скользнули вниз, на бедра, а губы явно наметили тропинку к моему саду наслаждений, я напряглась и резко вдохнула, выдав тем самым мою тревогу. Тогда Джанфранческо снова переключился на мою грудь, после чего на ней и сосредоточился. Неожиданно часы где-то в недрах дома пробили четыре.

На прощанье я, подавив в себе желание остаться, горячо поцеловала его, а затем вернулась в «Парадизо» ровно в тот час, когда полагалось, и старалась вести себя обыкновеннее некуда.

Глава 4

Когда я училась в выпускном классе, Джанфранческо был далеко: его приняли в Классический лицей в Кремоне. Считалось, что учиться в этом лицее трудней, чем в любом другом, кроме разве что Естественно-научного.

Чтобы Джанфранческо вспоминал обо мне во время разлуки, я сделала ему подарок – вышила платок с нашими инициалами, а в углу еще и герб Маркезини попыталась изобразить. Мама всегда настаивала, что узор нужно сперва прорисовать на бумаге, а лишь потом переносить на ткань, но я слишком торопилась, поэтому со всем старанием воспроизвела рисунок по памяти. Бывали у меня вышивки и получше, но я все равно подарила платок Джанфранческо.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Чудесно получилось.

– Не знаю. Я как будто что-то упустила.

Он долго рассматривал герб, а потом сказал:

– Цапли немного на уток похожи. А ноги у них вывернуты не в ту сторону.

– В смысле?

– У цапель колени сгибаются не вперед, как у нас, а назад. А у твоих цапель – вперед.

Я огорчилась и попыталась забрать у Джанфранческо платок.

– Я тебе новый вышью, – сказала я. – Схожу на кладбище и перерисую там герб как следует.

Джанфранческо поцеловал меня в щеку и платок не отдал.

– Даже не думай. Мне он и так нравится. Буду его все время с собой носить. И вспоминать тебя, как только захочется высморкаться.

По будням я Джанфранческо не видела, а по субботам и воскресеньям времени у нас оставалось в обрез. Джанфранческо задавали огромное количество домашней работы, которая почти не давала нам встречаться даже на каникулах. Каждый предмет в Классическом лицее изучался намного подробнее, чем в других учебных заведениях, и наряду с основными дисциплинами здесь также проходили греческую и римскую историю, историю искусств, философию и латынь в невообразимых объемах.

Я сомневалась, пригодятся ли вообще все эти предметы Джанфранческо, если в будущем он собрался возрождать ферму при «Кашине Маркезини». Но когда я поделилась с ним своими опасениями, он сказал:

– Хорошее образование – основа для чего угодно. А в Классическом лицее оно самое лучшее.

– Ну да, для тех, кому нужны латынь, греческий и философия. Но чтобы коров разводить, они тебе ни к чему, да и фрукты выращивать они вряд ли помогут. Может, лучше в сельскохозяйственное училище поступить?

Джанфранческо покачал головой:

– Мать будет против.

Как бы там ни было, учеба Джанфранческо нравилась, и в лицее он встретил старых друзей по частной школе. А вот мой год прошел одиноко. Я завела несколько подружек, но не сказать, чтобы близких. Рита, считавшая, что я предала ее, подружившись с Джанфранческо, ясно дала понять, что в ее компании мне не рады.

Окончив школу и успешно сдав экзамены, я наконец получила возможность поступить в педагогическое училище.

Мама имела полное право потребовать, чтобы после выпуска из школы я, как большинство моих одноклассниц, пошла работать. Рита, например, устроилась в нашу деревенскую парикмахерскую. Однако мама всецело меня поддержала. Мне первой в семье предстояло получить образование, которое не ограничилось бы начальной или даже средней школой.

Весть о том, что меня приняли в училище, облетела деревню всего за несколько дней после того, как я получила письмо комиссии. Обычно маме было несвойственно сплетничать, но сейчас ее переполняла гордость, и она каждому встречному принималась рассказывать, что я собираюсь получить педагогическое образование. Отправившись в деревню по делам, я выслушала поздравления от мясника, секретарши мэра и других людей, с которыми прежде и не разговаривала ни разу.

В педагогическое училище принимали только девочек в возрасте четырнадцати или пятнадцати лет. Спустя четыре года – разумеется, хорошо сдав все ежегодные экзамены, – эти девочки выходили в жизнь уважаемыми молодыми женщинами, чей диплом позволял работать воспитательницами в детском саду или учительницами в начальной школе.

От студенток ожидали безупречной репутации – как в училище, так и за его пределами. Безнравственное поведение – общение с неподобающей компанией, крики, курение или прием пищи в общественных местах, сквернословие, плохая посещаемость занятий, воровство и драки – порой приводило к наказаниям или даже к исключению из училища, но это в крайних случаях.

К местному этикету я быстро привыкла. Перед каждой лекцией мы вставали возле парт и не садились, не дождавшись позволения. Если во время занятия в класс входил кто-то из учителей, нам полагалось встать и не садиться, пока с нами не поздороваются и не разрешат занять свои места. В коридорах и на лестницах мы ходили по правой стороне. Мы придерживали двери, пропуская учителей вперед. Непременно здоровались, прощались, говорили «пожалуйста» и «спасибо». Предлагали помощь всем, кто в ней нуждался, а иногда и тем, кто не нуждался – просто из вежливости. И никогда не повышали голос.

В стенах училища царил дух товарищества, хоть студентки и происходили из очень разных семей. Дочери врачей и государственных служащих сидели за одной партой с дочерьми зеленщиков, плотников и фермеров. Учитель – профессия, где все равны, а снобизму нет места. Нам не просто советовали выручать и поддерживать друг друга – от нас этого требовали. Мы представляли собой своего рода армию будущих учительниц, верных своему педагогическому призванию.

Такая атмосфера в училище возникла стараниями его удивительной директрисы, профессорессы Сольди, к которой мы относились с благоговейным ужасом. Не секрет, что во время войны она активно помогала Сопротивлению и выражала открытое несогласие с взглядами Муссолини, отводившего женщинам второстепенное место в обществе. Она протестовала против «Битвы за рождаемость», начатой с целью увеличить население Италии, и чудом избежала тюрьмы. Отказавшись присягать на верность фашистскому режиму, она даже на некоторое время лишилась возможности преподавать.

Когда в стране начали собирать металл на военные нужды, профессоресса Сольди велела снять со школьных ворот кованые украшения в виде фасций. Фасция – эмблема фашизма, давшая ему название, –