Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

Оказавшись наедине с Джанфранческо в запертой комнате, я ощутила такой порыв страсти, что у меня словно земля из-под ног ушла. Все мои страхи испарились. Мы оба знали, что время пришло.

– Я не сделаю ничего такого, к чему ты не готова, – сказал Джанфранческо.

– Я готова на все, – сказала я, сбросила юбку и расстегнула блузку. – Ты будешь садовником, а я – графиней.

Я развязала ленту, и волосы рассыпались по плечам. Тогда я, совсем как графиня на первых свиданиях с садовником, повернулась к Джанфранческо спиной, и, пока он пожирал меня глазами, с дразнящей неспешностью сняла все нижнее белье и осталась перед ним обнаженной.

Такое обольстительное раздевание я хорошенько отрепетировала перед зеркалом дзии Мины, продумав наиболее соблазнительные способы расстегнуть пуговицы и отстегнуть чулки. Я изучала, как движется мое тело, и придирчиво рассматривала себя со всех ракурсов, готовясь к тому моменту, когда Джанфранческо впервые увидит меня обнаженной.

– Ты точно уверена, Грациэлла? – спросил он.

Я была уверена как никогда. Расстегнув на Джанфранческо рубашку, я принялась целовать его грудь, оставляя на коже красные отпечатки помады. Я услышала, как участилось его дыхание, и почувствовала, как у меня под щекой бьется его сердце. Он запустил пальцы мне в волосы, а я покрывала поцелуями каждый дюйм его тела. Он тоже целовал мое тело, все, целиком, даже мой сад наслаждений…

Мама не знала, насколько близкими стали наши с Джанфранческо отношения, и все же она не сомневалась, что теперь нас связывает нечто большее, чем дружба. Впрочем, боялась я зря – видеться нам она не запрещала. Она верила, что я девушка порядочная и вести себя буду прилично. Насчет этого мама жестоко ошибалась.

Водоворот страсти и открытий вскружил нам голову. Те дни дарили нам одно чудо за другим. Каждую свободную минуту мы посвящали сексу. Мы дарили друг другу наслаждение повсюду, в любом уголке, где нас никто не видел: в спальнях, в сараях и в поле. Любовь и страсть к Джанфранческо – светлые, восхитительные чувства – переполняли меня и, казалось, того и гляди выплеснутся через край, электрическим зарядом пробежав по венам.

Порой, когда его не было рядом, меня вдруг так накрывало волной желания, что я едва с ума не сходила.

Как-то раз, когда синьора Маркезини уехала в Кремону, мы остались на вилле одни и даже не стали тратить время на разговоры – сразу бросились целоваться и срывать друг с друга одежду. Джанфранческо сказал, что я ему приснилась и что сон был невероятно реалистичный – проснувшись, он начал шарить руками по кровати, думая, что я лежу рядом. Он пересказывал мне свой сон, жарко нашептывая на ухо мельчайшие подробности, и я тонула в его словах, пока его руки гуляли по моему телу.

Потом Джанфранческо подхватил меня и положил на кровать. Я обвила его ногами и прижалась к нему изо всех сил. Все мое тело жаждало слиться с ним.

– Осторожнее, Грациэлла, – прошептал Джанфранческо, – я сейчас с трудом держу себя в руках, а рисковать нельзя.

Но меня уже ничто не могло остановить – ни все предупреждения о губительных последствиях секса, ни осознание, что мы играем с огнем. Меня сжигало вожделение, молниями пронзающее мое тело. Прикосновения его рук и губ заставляли меня трепетать. Я знала, что рискую, но, охваченная мучительным желанием, принялась умолять, и Джанфранческо не отказался.

Всего неделю спустя меня разбудил стук в окно. Я сонно сползла с кровати и испуганно приоткрыла ставни. Во дворе стоял Джанфранческо, явно чем-то сильно расстроенный.

– Сколько времени? – спросила я, зевая, открыла окно и потерла глаза.

– Без четверти шесть, – ответил он. – Я на минутку. Надо вернуться домой, пока мама не проснулась. – Он глубоко и безрадостно вздохнул. – Мне нужно кое-что тебе сказать, – начал он, и меня вдруг охватил страх. – Меня отправляют в летнюю школу.

– Летнюю школу? Почему? Ты же все экзамены сдал.

Сон как рукой сняло. Сердце тревожно заколотилось.

– Потому что мама узнала про нас с тобой. Служанка увидела на простынях следы помады и показала маме. Та рассвирепела. Прочла мне целую лекцию об ответственности и пригрозила пожаловаться твоей матери.

Я почувствовала, как от лица отливает кровь.

– Думаешь, правда пожалуется?

– Надеюсь, что нет. Отправив меня в летнюю школу, она поедет погостить у друзей, а когда мы вернемся, все уляжется и она успокоится.

– А когда ты вернешься?

– В сентябре, прямо перед началом учебного года. Мне очень жаль, Грациэлла. – Он торопливо поцеловал меня, обещал писать и укатил прочь.

Лето нашей любви резко оборвалось. Единственным утешением стали месячные, которые начались на следующий день после отъезда Джанфранческо. Удача нам все-таки улыбнулась.

Впрочем, страдала я невыносимо, а к страданиям примешивался страх, что синьора Маркезини нажалуется маме. Каждое утро я заглядывала в почтовый ящик не только в надежде обнаружить там весточку от Джанфранческо, но и опасаясь, что синьора Маркезини все-таки написала маме письмо.

Мама несколько дней терпела мои мучения, но потом велела мне взять себя в руки и не киснуть. Чтобы отвлечь меня, она придумывала бесконечные поручения, правда, это оказался не самый лучший способ развеять тоску.

Через неделю после отъезда Джанфранческо прислал мне письмо. Он написал, что его летняя школа неподалеку от озера Комо, там неплохо и ученики вполне дружелюбные, но о нашей разлуке не обмолвился ни словом. Такое письмо можно было написать кому угодно. Очевидно, он боялся, как бы оно не попало в чужие руки.

В тот день мама ушла в деревню за покупками. Я протерла окна, подмела и помыла пол, после чего уселась на крыльцо и, дожидаясь, пока пол высохнет, снова достала письмо Джанфранческо. Чем больше я его перечитывала, тем банальнее оно выглядело.

Я думала, что, вернувшись из деревни, мама даст мне новый список поручений, но вместо этого она уселась на крыльцо, между мной и цветочным горшком, под которым прятался недостающий кирпич, вытащила из сумки пакетик инжира и протянула мне:

– Держи. – Она оторвала хвостик у одной инжирины. – Надо побыстрей их съесть, к завтрашнему дню они уже испортятся. Я хотела четыре штучки купить, но зеленщик отдал мне восемь, а денег взял как за четыре. Попозже отнеси парочку дзии Мине.

Вытянув ноги, мы сидели рядом и впитывали солнечное тепло и сладость переспелого инжира.

– Папа твой раньше всегда здесь газету читал, а ты к нему на колени забиралась. – Мама улыбнулась и выдавила себе в рот остатки мякоти из инжирины. – Он притворялся, будто не замечает тебя. А потом ты выглядывала из-за газеты, и