Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

– И вот я начала работать в том большом доме. Хозяева оказались людьми добрыми и довольно скоро поняли, что со мной хлопот не будет. Разумеется, на ночь меня никто не запирал. Но и требовали немало. Работала я много, причем будто бы бесплатно, ведь хозяева, по родительской просьбе, посылали мое жалованье им. Но сказать по правде, Грациэлла, жилось мне там неплохо. И остальные слуги тоже ко мне хорошо относились, особенно повариха. Какая же она была замечательная, дорогая моя синьора Брокки! Золотое сердце, иначе и не скажешь. Не знаю, что бы я без нее делала – юная, совсем наивная девушка, да еще и вдали от дома и родных. Синьора Брокки взяла меня к себе под крылышко и стала мне как мать. Если уж совсем начистоту, то душой она была куда как добрее, чем моя родная мать. – Мама на мгновение закрыла глаза, погрузившись в раздумья. – Синьора Брокки сыграла в моей жизни важную роль. Можно много лет прожить с кем-нибудь бок о бок, но они на тебя особо не повлияют. А другие приходят как будто совсем ненадолго – и все-таки успевают тебя изменить. Вот синьора Брокки из таких. Мне так хотелось, чтобы моя мать хоть немного была на нее похожа. Но мама, женщина желчная, порой вела себя эгоистично и безрассудно, и иногда я думала, что это я ее довожу. Из-за нее я чувствовала себя обузой. А вот синьора Брокки была доброй и чуткой, и до нее еще никто не относился ко мне с такой любовью. – Мама повернулась ко мне: – Когда у меня родилась ты, Грациэлла, я пообещала себе, что рядом со мной ты никогда не почувствуешь себя так, как я рядом со своей матерью. Чтобы этого не допустить, я решила стать как синьора Брокки. И я очень старалась, Грациэлла. Знай это. – Она погладила меня по руке и сплела свои пальцы с моими. От инжирного сока наша кожа сделалась липкой. – Да, я могу вспылить, – сказала мама, – а порой мне надо побыть одной в тишине, и можно подумать, будто я слишком отстраненная. Но я всегда стараюсь быть доброй и здравомыслящей.

Я положила голову ей на плечо. Мне нравилось ее слушать – мама вообще редко так откровенно говорила о себе.

– Ну да ладно… – продолжила она. – Работу по дому я не любила, но послушно все выполняла. Но однажды хозяйка увидела, что я неплохо вышиваю, и больше не просила меня прибраться, а поручила починку белья и другие домашние дела, где требовались иголка с ниткой. И это было мне по душе намного больше.

Мама по-прежнему сидела с закрытыми глазами. На щеке у нее плясал солнечный луч. Долгие часы за вышиванием избороздили ее лоб морщинами, но в тот вечер она была невероятно красивой и какой-то особенно безмятежной, словно во сне. На подбородке у нее темнело пятнышко высохшего инжирного сока.

– В той семье я проработала несколько лет, и вот однажды, незадолго до моего девятнадцатилетия, им потребовалось починить садовую ограду. Для этого наняли каменщика из Кремоны, а твой папа ходил у него в подмастерьях. – Она открыла глаза, на мгновение вернувшись в настоящее, и снова улыбнулась. – Мы сразу друг другу приглянулись, но ни у кого из нас не хватало смелости. Как-то раз я сидела на крыльце и обметывала кухонные полотенца, а твой папа пришел попросить воды. Честно говоря, я растерялась. Я-то мечтала, что он увидит, как я вышиваю что-нибудь красивое, и восхитится, а тут полотенца. Но какая же у него была веселая улыбка! И вел он себя очень вежливо, поэтому понравился мне еще больше. – Мама подперла голову ладонью. – В тот первый вечер мы немного поболтали, и на следующий день тоже. Синьора Брокки, заметив, что происходит, стала просить меня отнести каменщикам еду и воду, и каждый раз мы с твоим папой разговаривали чуть подольше. Перед тем как закончить работу, твой папа попросил разрешения пойти со мной в воскресенье в церковь. Накануне синьора Брокки сказала, что до пяти часов вечера я могу делать что хочу. Утром твой папа зашел за мной, мы вместе отправились в церковь, послушали проповедь, а весь оставшийся день гуляли и болтали. Вот так все и началось.

– А потом, закончив чинить ограду, он уехал?

– Да. Он выкраивал время, чтобы меня навестить, но дорога получалась очень неудобная. Сперва на поезде из Маццоло на другой конец Кремоны, а потом десять километров от ближайшей станции до дома, где я работала. Иногда ему удавалось добраться с попутной телегой, но чаще всего он шел пешком. На дорогу уходил целый день, и твой папа уставал, но никогда не жаловался. Остаться на ночь в доме ему, разумеется, не разрешили бы, поэтому он ночевал в конюшне.

Сердце у меня затрепетало: может, мама иногда заглядывала к нему на конюшню?

– Когда дни сделались короткими, а погода совсем испортилась, я не хотела, чтобы он приезжал. Боялась, что он простудится и умрет. И от мысли, что он зимой будет спать в конюшне, мне делалось невыносимо. Поэтому мы стали переписываться. Писали мы друг дружке часто, порой каждый день. В любую погоду я шла на почту в деревню. Денег на руки я не получала, но синьора Брокки, добрая душа, каждую неделю давала мне несколько лир на почтовые марки. Я так радовалась, что он умеет писать, да и письма были замечательные. В те дни среди нас, деревенских, мало кто писал так хорошо. А твой папа даже рисовал на полях маленькие картиночки. У него всегда была душа художника. А потом, ты представь, он сфотографировался и прислал мне свою фотографию, причем на обороте нарисовал нас с ним вдвоем. Фотографию я поставила на тумбочку возле кровати.

– У тебя была папина фотография! – воскликнула я. – Куда же она подевалась?

– Не знаю. – Мама грустно покачала головой. – Где-то потерялась, когда мы сюда переезжали. Ума не приложу, как это случилось. Но к тому времени мы уже поженились, и фотография мне стала не нужна, он ведь всегда был рядом.

– А против свадьбы с папой твои родители не возражали?

Мама поджала губы:

– Возражали, конечно. Их не устраивало, что теперь всю зарплату я буду оставлять себе. Я-то наивно думала, что они откладывают то, что им посылают, и отдадут мне эти сбережения, чтобы мне было на что жить, когда я выйду замуж, но, как выяснилось, они все потратили. Хотя я проработала почти три года, мне не досталось