Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

заказчица, и я ходила в нем в церковь. Когда оно у меня только появилось, я с признательностью приняла подарок, но чем дольше я его носила, тем меньше оно мне нравилось. Коричневое, простого покроя, оно больше смахивало на балахон и ничем не отличалось от безликих платьев, которые в нашем приходе носили женщины всех возрастов. Конечно же, оно не подчеркивало мои недавно появившиеся женские формы.

Мама кое-что понимала в портновском ремесле, всегда шила нам одежду сама или перешивала ту, что нам отдавали, но от вещей ей хотелось лишь одного – практичности. Ей хватало и того, что вещи выглядят прилично, в зимней одежде тепло, а в летней не жарко.

Мама срезала с моего парадного платья пуговицы и подогнала его по моей фигуре. Стало чуть получше, вот только тот, кто кроил это платье, явно хотел сэкономить, поэтому об элегантном силуэте и речи быть не могло. На платья, которые в то время вошли в моду, уходило намного больше ткани. Фасоны 1950-х кричали о том, что бережливость военных лет позади и о ней можно забыть.

Я мечтала о хорошеньком платье, но понимала, что не вправе просить мать о таком роскошном подарке. Я приходила к ней лишь за самым необходимым. Мама и так много работала, чтобы дать мне возможность учиться, и хотя мы никогда не покупали ничего лишнего, денег вечно было в обрез.

Я решила, что сшить платье самой мне вполне под силу, однако без ткани тут уж было никак не обойтись.

Среди хранившихся у матери отрезов нашелся плотный лен для скатертей и более мягкий хлопок, который шел на простыни, – все это белое, без узора. Платье из ткани для скатерти или простыни я бы, наверное, сшила, но ведь мечтала-то я не о таком. Я хотела, чтобы ткань была яркой, а узор заметным, совсем как у нарядов со страниц журналов.

– Ты что там делаешь? – спросила мама, увидев, как я роюсь в ее запасах.

– Да вот думаю, не сшить ли мне платье с широкой юбкой, – ответила я и показала ей фотографию синего платья в горошек, а потом добавила: – Чтобы в церковь ходить.

Я боялась, что мама выбранит меня и скажет, что я не научилась ценить то, что имею, однако, к счастью, настроение у нее сегодня было хорошее.

– Для такого платья нужна прорва ткани и хорошая выкройка, – сказала она. – Я не швея, но если хочешь научиться, попроси синьору Грасси. Она очень опытная портниха и когда-то работала в модном доме в Милане. Шить одежду – вообще очень полезный навык.

Синьора Грасси, недавно переехавшая в Пьеве-Санта-Клару, так и притягивала к себе любопытные взгляды. Она красилась в блонд, в церковь ходила в туфлях на высоком каблуке, а платья носила самые яркие: изумрудные, бордовые, сиреневые… В своем воскресном наряде она напоминала попугая, ненароком затесавшегося в воробьиную стаю.

– Мы с ней болтали пару раз, – сказала мама, – она очень милая. Увижу ее – спрошу.

Через несколько дней на кухонном столе появился отрез желтой ткани в белый цветочек. Мама сказала, что это для меня.

– Где ты ее купила? – удивилась я.

– У синьоры Грасси, – ответила мать с самодовольной улыбкой. – Я встретила ее с утра в пекарне и сказала, что ты мечтаешь немного научиться шить. Она отдала мне этот отрез по очень сходной цене и сказала, что на юбку тебе его хватит. Выкройку тоже она одолжила. Она сказала, выкройка несложная, для первой попытки в самый раз.

Юбке, конечно, далеко было до модного платья, о котором я мечтала, но белые маргаритки чудесно смотрелись на желтом фоне. В любом случае все лучше, чем мое скучный воскресный наряд. Я так крепко обняла мать, что та закашлялась.

Прежде я еще не шила по выкройкам и толком не знала, с чего начать, однако с маминой помощью все-таки справилась. Будь я поопытнее, я бы лучше состыковала узор и аккуратнее вшила молнию, и все-таки для начала вышло неплохо. У меня даже осталось немного ткани на сумочку и ленту для волос.

В следующее воскресенье я надела обновку в церковь, и синьора Грасси похвалила меня, сказав, что для первого раза справилась я хорошо.

– Если хочешь немного подзаработать, заходи. Мне бы не помешала помощница на лето, – сказала она.

Предложение показалось мне заманчивым, да и мама была только рада, но мне хотелось побольше времени проводить с Джанфранческо.

Я все никак не могла дождаться конца семестра. Из четырех лет обучения прошло уже больше половины – в сентябре я переходила на третий курс, – однако мысли мои крутились далеко от учебы. Я созрела для любви и готовилась купаться в ней целое лето.

В то воскресенье я долго вертелась перед зеркалом. Джанфранческо пока не видел меня в новой юбке, а я еще и губы собиралась накрасить. Помаду я нашла на автобусной остановке у школы – наверное, выпала у кого-нибудь из сумки. Правда, тюбик был почти что пуст, но мне хватало. Доставать помаду перед зеркалом я побоялась, такое мама могла и не одобрить, зато у ворот «Кашины Маркезини» я притормозила, накрасила губы и вгляделась в собственное отражение в металлическом звонке велосипеда. Я чувствовала себя красоткой: губы блестят ярко-алым, а ветер играет волосами, подвязанными новой лентой.

Джанфранческо сидел на скамейке под навесом и читал. Он как будто не заметил ни помаду, ни мою новую юбку.

– Когда ты крутишь педали, gastrocnemius у тебя неплохо смотрится, – сказал он, когда я поставила велосипед у стены.

– Чего-о?

– Gastrocnemius. Икроножная мышца. – Он рассмеялся и показал мне обложку книги. – Я сейчас читаю анатомический атлас.

Я уселась рядом и заглянула в книгу. Джанфранческо коснулся схематично нарисованной ноги, медленно провел пальцем снизу вверх и произнес:

– Я все мечтал, как буду ласкать твои adductor magnus[2].

Я взяла его руку, положила себе на колено и неторопливо направила ее вверх, под юбку, а оттуда – на внутреннюю сторону бедра.

– Ты губы накрасила? – Другой рукой Джанфранческо обхватил меня за талию и притянул к себе. Я вдохнула его запах, меня накрыло горячей, бурлящей волной, и я сжала ногами его руку.

– Твоя мама дома?

Джанфранческо понял намек.

– Она у себя в спальне, но приняла снотворное, так что проснется еще не скоро. Можно ко мне пойти, тогда она точно не узнает. Но только если ты…

Договорить я ему не дала – закрыла его рот губами и стала жадно целовать. Джанфранческо отложил учебник, взял меня за руку и повел в дом. Мы быстро и тихо поднялись по гигантской мраморной лестнице, прокрались