Сомнамбула - Бьянка Питцорно

К полудню жена так и не назвала ему имени. Она лежала в постели избитая, с синяком во всю щеку, и плакала, плакала, плакала…

Отправившись на ипподром, граф, как и все прочие игроки, поставил на лошадь, казавшуюся ему самой горячей и резвой. И проиграл. А после, вернувшись домой, выволок жену из постели и избил снова.

11

Супружеская идиллия

Даже много лет спустя Офелия вспоминала первые месяцы своего замужества как непреходящий кошмар. Сезон скачек длился несколько недель, и каждый день Фолько пытался вырвать у нее предсказание, позволяющее сделать ставку на победителя. Но угадать она не могла, и граф только терял поставленные деньги. А после колотил жену, добившись, помимо синяков, нескольких весьма болезненных переломов и не позволив вызвать врача: счастье еще, что кости срослись правильно. Он заставил Офелию прекратить всякое общение с семьей. Единственной, кому она могла излить душу, была Изолина, которая, впрочем, кроме холодных уксусных примочек, ничем не могла помочь.

Однако тяга графа к побоям не сошла на нет с окончанием сезона. Чтобы выплеснуть гнев, ему теперь хватало малейшего повода. Он чувствовал себя обманутым и винил жену в честолюбии: мол, желая заполучить титул графини, та сама обольстила его, обвела вокруг пальца. А чтобы о его жестокости не узнали в городе, он запретил Офелии выходить из дома.

Если же кто-нибудь при встрече спрашивал о ней, граф отвечал, что жене нездоровится. Офелии и в самом деле, даже не считая побоев, становилось все хуже. Ее мучили головокружение, рвота, она до крайности ослабела и вынуждена была все время проводить в постели. Фолько теперь не ходил, как прежде, обедать и ужинать в Благородное собрание, а ограничивался все более скудной трапезой дома, за маленьким столиком у постели жены. С нежной заботой, плохо вязавшейся с привычным дурным обращением, он уговаривал ее поесть, а порой даже кормил с ложечки. В такие трогательные моменты Офелия, несмотря ни на что, была готова простить мужа.

Но однажды, когда граф отправился на ежедневную верховую прогулку, к ней в спальню в слезах ворвалась Изолина.

– Вы должны бежать, синьора! И немедленно! Возвращайтесь к родителям, просите их о помощи. Если хозяин узнает, что я вам сказала, то, конечно, уволит меня или того хуже… Мне страшно! Как только вы будете в безопасности, я тоже уйду. Но нужно поспешить!

– О чем ты, Изолина? Как мне идти в таком состоянии? Да и зачем? Что могут сделать родные, чего уже не делает Фолько?

– Может, для начала не класть вам в суп это? – выпалила горничная, достав из-под передника картонную коробку, которую Офелия тотчас узнала, поскольку такое же средство ее мать регулярно рассыпала в подвале. Это был крысиный яд.

Но сюрпризы не кончились.

В обязанности Изолины входило убирать и содержать в порядке комнаты, а с тех пор, как рассчитали камердинера, – и хозяйскую гардеробную. Однако какое-то время назад граф велел ей туда не входить: он сам обо всем позаботится. Когда же сегодня верная горничная из чувства долга все-таки решила заглянуть за дверь, то обнаружила повсюду такую грязь и беспорядок, что недолго думая засучила рукава и принялась собирать с пола разбросанную одежду, протирать пыль, раскладывать по ящикам белье… Наткнувшись на коробку, спрятанную под сорочками, она вспомнила, что на днях видела, как граф добавляет жене в тарелку щепотку чего-то, похожего на соль. Изолина еще удивилась, поскольку другая горничная, выполнявшая теперь и обязанности кухарки, обычно не подавала на стол недосолы. Заподозрив неладное, она продолжила перерывать графское белье, покуда не обнаружила пачку писем, написанных изящным женским почерком и перевязанных голубой ленточкой. Ясное дело, написанных не графиней: исходивший от них аромат был куда богаче простеньких фиалковых духов, которыми пользовалась Офелия. Читать Изолина не умела, но, разумеется, могла понять, что столь плотная кремовая бумага обходится недешево, а почерк вовсе не похож на хозяйкин. Она протянула Офелии пачку писем, и та, взглянув на них, изумилась еще сильнее.

Это оказались любовные послания, адресованные графу Фолько; подпись гласила: «Твоя терпеливая Пенелопа». Первое было датировано сентябрем, сразу по окончании сезона скачек. Девиз, рельефно вытисненный в верхней части каждого листа, гласил: «Я умею ждать». А в самом последнем письме корреспондентка бледно-голубыми чернилами приписала сбоку: «Осталось недолго».

Опасаясь, как бы граф не вернулся раньше времени, Изолина встала на страже у двери, а потрясенная Офелия принялась читать.

12

Волшебный порошок

Восстановить по этим письмам любовную историю Фолько не составило особого труда. На ипподроме, где из-за отказа жены прорицать будущее граф по-прежнему только проигрывал да наживал новые долги, он повстречал одну недавно переехавшую в Виброну даму, свою ровесницу, правда не голубых кровей, однако принадлежащую к высшему свету. Родившись в весьма богатой семье, та, что сперва подписывалась лишь инициалами, а после стала Пенелопой, вышла замуж за еще более солидного старика-промышленника, который, скончавшись всего через год, оставил ее бездетной владелицей неисчислимого состояния. Обладая огромными деньгами, домами, землями, предприятиями, драгоценностями, произведениями искусства и ценными бумагами, вдова могла позволить себе выйти замуж хоть за последнего нищего – уровень ее жизни не снизился бы и на тысячную долю процента. Но было у нее страстное желание, от которого в первом браке, пусть и без особых мучений, все-таки пришлось отказаться: титул. Впрочем, графа Фолько Аччарди она полюбила не только за это. Будучи женщиной романтичной, она была поражена его тоскливым взглядом, его печальным обликом. По ипподрому ходили слухи, будто граф безутешен не столько из-за долгов, сколько из-за тяжкой болезни молодой жены. Поначалу Пенелопа испытывала к нему только глубокую жалость. И все же от жалости до любви, как это частенько бывает, лишь один шаг. Но она была честной женщиной и не согласилась бы на связь с женатым мужчиной, а тем более не стала бы подталкивать его к измене. Подобным чувствам в ее сердце места не было. К тому же Фолько, на первый взгляд, не отвечал ей взаимностью. Всю свою любовь он отдавал умирающей жене, а Пенелопе приходилось мириться с ролью утешительницы. День за днем принимая исповеди графа, она выслушивала описание ужасных страданий несчастной, симптомов, что усугублялись с каждым часом, мучительных болей, которые ничем нельзя было облегчить. В ушах ее стояли горестные излияния мужа, ужасающегося при мысли, что совсем скоро он останется один, поскольку все врачи, которых он, по его словам, вызывал к ложу супруги, были единодушны: бедняжка проживет не больше нескольких недель, может, месяц.

– Как же я буду без нее? – стенал Фолько.

– Вы не одиноки. Я вас не покину, – сочувственно отвечала ему подруга, в глубине души уже начавшая лелеять новые мысли. Она никоим образом не желала сопернице смерти, и если бы могла, то