Сомнамбула - Бьянка Питцорно

невероятные сведения, которые Бруно совсем не интересуют, что видно по тому, как он зевает и как бездумно отвечает на вопросы. Мой брат вовсе не дурак, он просто ленивый и вялый. А оживляется, только предаваясь разгулу и азартным играм с приятелями, такими же нерадивыми юнцами, как он сам. На книги ему плевать, он их даже не открывает и бросает где ни попадя. Для меня же это настоящее сокровище. Тайком завладев ими, я тут же с жадностью принимаюсь за чтение. Предпочитаю, разумеется, те, что касаются физики и математики. Отец моей страсти не одобряет. Говорит, для порядочной женщины образование вроде заразы: отпугнет всех потенциальных ухажеров и мне будет трудно найти мужа. На слишком умных, мол, всегда косятся с подозрением. Его послушать, так я должна перестать забивать себе голову бесполезной ерундой.

В этом вопросе отец проявляет все большую строгость. А поскольку я позволила себе ослушаться, три дня назад он решил применить силу. Отец не склонен к жестокости, но, застав меня сидящей за фортепиано и увидев, что вместо нот я погрузилась в трактат по математике, он вырвал книгу из рук и отвесил мне пару таких пощечин, что на щеках остались отпечатки его пятерни. Этот поступок потряс нас обоих. Отец устыдился, хотя был уверен, что прав. И, чтобы оправдаться, показал мне страницу из «Вестника», где безымянный редактор ведет ежедневную колонку курьезов под названием «В докучном мире», по идее вроде как остроумную. Не знаю, синьора сомнамбула, читаете ли вы «Вестник», поэтому позволю себе вложить эту страницу в конверт вместе с условленной платой. Быть может, вам, как и мне, покажется, что она и впрямь оскорбительна по отношению к женщинам.

Больше всего в жизни я хочу продолжить изучение математики, зарабатывать ею на жизнь, а может… даже сделать какое-нибудь открытие и прославиться, как те женщины, над которыми насмехаются в этой рубрике. Но как преодолеть отцовский запрет?

3

«В докучном мире»

Улыбнувшись простодушию этого письма, сомнамбула обратилась к колонке из «Вестника».

Наряду с несколькими заметками, в саркастической манере освещающими последние эксперименты в научной сфере, была там и небольшая статья, озаглавленная «Женщины-математики». Начиналась она так:

Страшно подумать, но они в самом деле существуют.

Далее приводились выдержки из недавней работы французского ученого Альфонса Ребьера «Женщины в науке», где были перечислены и кратко представлены «шесть величайших вычислительниц, каких только знала история», а именно: Гипатия, убитая за свои исследования; подруга Вольтера Эмили дю Шатле; Мария Гаэтана Аньези, «оракул семи языков, переложившая трактат о возвышенном исчислении латинским стихом»; Софи Жермен; Мэри Сомервилль и Софья Ковалевская.

А вот как завершалась эта статейка:

Всего шесть женщин: чуть больше, чем пальцев на руке. Процент ничтожно малый по сравнению с огромным количеством мужчин, отличившихся на ниве математики. Боже правый, ради блага рода человеческого да сохранится это соотношение!

Особой склонности к математике Офелия Росси не питала, однако запрет на чтение живо напомнил ей отнятые романы – те немногие, что скрашивали юность, – а главное, при упоминании о пощечинах на нее тотчас же нахлынули воспоминания о жестоких привычках «благородного» мужа. Инстинктивно почувствовав сильнейшую неприязнь к безымянному редактору «Вестника» и к отцу Каролины, стороннику тех же взглядов, сомнамбула посчитала, что должна поощрить девушку в ее бунте.

Поразмыслив и сверившись со своей бесценной «Энциклопедией», она решила, что в ответе опишет видение, будто бы явившееся ей во время транса: видение, в котором увенчанная лавровым венком молодая женщина стоит на кафедре в окружении ликующей толпы профессоров в роскошных академических мантиях, отороченных горностаем; сама же она облачена в зеленую тогу, символизирующую точные науки, и у ног ее высятся горы золотых монет. Истолковать это, напишет Офелия, несложно: девушка должна упорствовать в своих занятиях, тогда в будущем ее ожидают слава и богатства. (О любви упоминать не стоит, поскольку в письме Каролины, в отличие от подавляющего большинства остальных, эта тема не поднималась.)

Схватив салфетку, Офелия на скорую руку набросала черновик ответа. Потом она внимательно перечитает его и перепишет на роскошной бумаге, которую использовала при личных встречах, имитируя автоматическое письмо.

Но сперва нужно было подготовиться к приему следующей клиентки, записанной на вечер. И этой постоянной клиенткой была не кто иная, как жена адвоката Соро, ее «почти подруга» Анджелика.

На какое-то мгновение Офелия почувствовала искушение выговориться, рассказать синьоре Анджелике о бедняжке Каролине, попросить совета. Однако в ее профессии превыше всего ценилась анонимность. Вопросы клиенток держались, обязаны были держаться сомнамбулой в строжайшем секрете: в противном случае светские дамы перестали бы ей доверять и никогда больше не пришли бы на сеанс. Или, того хуже, пустили бы слух, что делиться с нею секретами опасно.

Впрочем, подумала Офелия, она вполне могла бы, не упоминая вопроса Каролины, показать синьоре Анджелике вырезку из газеты и поинтересоваться ее мнением о рубрике, которая высмеивала женщин, посвятивших себя изучению точных наук. В конце концов, «Вестник» в Доноре покупали все, и его статьи никак нельзя было посчитать конфиденциальными или связать с каким-либо конкретным читателем или читательницей.

Однако она дождалась, пока подруга-клиентка, по своему обыкновению, сама начнет беседу. Синьора, как водится, принялась пересказывать сон, виденный ночью. Ей снилась девочка лет восьми, не дочь и не родственница, с которой Анджелика гуляла, взявшись за руки, вдоль берега реки. Одета девочка была странно, будто бы отчасти по-мальчишески, и за пояс у нее было заткнуто гусиное перо. В настоящей Доноре реки нет, но во сне этот водный поток протекал совсем рядом с главной площадью. Несмотря на то что место казалось вполне узнаваемым, девочка как-то растерянно огляделась вокруг и спросила синьору – хотя скорее саму себя, словно размышляя вслух:

«И где это я?»

«Разве не видишь? Ты, как и я, в центре Доноры», – ответила Анджелика.

«Значит, ты на своем месте. А я?»

«Ты здесь, со мной».

«Нет-нет, я не об этом! Хотя, наверное, еще слишком рано. Наверное, я еще не одна. Наверное, нас пока четверо», – сказав это, девочка, не снимая одежды, прыгнула в реку и уплыла прочь.

– До чего же нелепыми бывают порой сны, – заметила синьора, но не стала просить сомнамбулу их истолковать. Да и сама Офелия вряд ли смогла бы извлечь из этих бессвязных фраз что-нибудь вразумительное. Любопытно, конечно, подумала она, что во сне синьоры Анджелики тоже упоминаются числа. «Я еще не одна, нас пока четверо…» Нет, ерунда какая-то.

Колонка из «Вестника», длинная и узкая, лежала на столе рядом с принадлежностями для автоматического письма. Сомнамбула подвинула ее в сторону синьоры, поинтересовавшись:

– Вы, случаем, этого не читали? Признаюсь, мне такой юмор действует на нервы.

– Дайте-ка взглянуть… Колонка вышла пару дней назад и, должно быть, как-то проскочила мимо меня. Впрочем, обычно в ней больше яда, чем юмора. Похоже, этот