Сомнамбула - Бьянка Питцорно

Но, оказывается, она и в самом деле существовала! Жила, как говорят в нашей семье мужчины, полной жизнью, умерла баснословно богатой, влиятельной. Мой брат Антиоко невероятно этим возгордился, посчитав, что и сам в некотором смысле принадлежит благородной крови. Меня же стали мучить кошмары. Мне снилась вырванная из рук бабушки малышка, вся в слезах, эти тоненькие голые ножки, бессильно болтающиеся в воздухе, пиратские ятаганы, крики, угрозы, мрак и смрад трюма, кнуты, цепи. Врач прописал мне успокоительное от этих ужасных снов, а муж, пытаясь как-то отвлечь, повез в отпуск на модный термальный курорт, известный на острове целебными свойствами своих вод. Именно там, уже ни на что не надеясь, мы после десяти лет брака наконец зачали Терезу. Конечно, ради продолжения рода оба хотели мальчика, но девочка все же лучше, чем ничего, к тому же, возможно, она знаменовала собой лишь начало. Муж думал назвать дочь Розеттой, чтобы подчеркнуть связь с лаллой[9] Хадиджей, но я воспротивилась. Мне хотелось для моей девочки другого будущего – мирного, спокойного; хотелось, чтобы она росла рядом со мной, вдали от всякой опасности, окруженная и защищенная родительской любовью.

Мне удалось настоять на своем, и когда двумя годами позже у нас родилась вторая девочка, мы назвали ее Лаурой. К несчастью, эти вторые роды оказались тяжелыми и мне пришлось смириться, что больше детей у нас не будет. Но стоит ли жаловаться? Ведь так я могу уделять девочкам куда больше времени и внимания и очень этому рада.

Чем кончится суд, меня никогда не интересовало. Мы живем в достатке, ничего сверх необходимого нам не нужно. Когда брат пытался вовлечь меня в процесс, я умоляла его оставить меня в покое: если наша семья возьмет верх, пусть подарит драгоценности принцессы Хадиджи жене.

Однако теперь, когда развязка близка, меня снова одолевают кошмары. Но на этот раз я вижу, как через все эти мучения и пытки проходит уже не безликая девочка, как семь лет назад. Я вижу свою Терезу. Вижу, как она цепляется за пожилую женщину, хотя у моих дочерей не осталось бабушек ни по материнской, ни по отцовской линии. Как ее, несмотря на отчаянные крики, силой вырывают из рук. Как выставляют на деревянном помосте невольничьего рынка. Вижу, как с нее, подобной всем прочим рабам, выставленным на продажу, срывают одежду. Потенциальные покупатели осматривают ее, трогают, бесстыдно исследуют наготу. Где она теперь будет спать? Какую пищу ей дадут? Через сколько рук ей придется пройти, скольких хозяев сменить, прежде чем попасть в гарем бея? Станет ли она сопротивляться? Будут ли ее бить, заковывать в цепи?

Иногда на этом моменте мой кошмар обрывается. Я просыпаюсь, вся взмокшая от пота, с бешено колотящимся сердцем. Как есть, босая, бегу в соседнюю комнату, где вместе спят девочки, и, стараясь не разбудить, забираюсь к ним в кровать.

Но порой мне снится, будто Тереза уже в гареме, среди молодых женщин, которые ей завидуют, дурно с ней обращаются, делают пакости, унижают. Или учат всяческим хитростям, эротическим играм, не подобающим ее возрасту. А сам бей – когда он возьмет мою девочку к себе в покои, когда лишит ее невинности? Сразу после первой менструации – или даже раньше? Будут они наедине или в присутствии евнухов?

Никто не говорил нам, в каком возрасте Розетта родила своего знаменитого сына, который и сделал ее лаллой. А вдруг тело ее было тогда еще слишком хрупким и незрелым для беременности? А вдруг она невыносимо страдала?

Сколько мучительных мыслей… Как бы мне хотелось не испытывать потребности в сне, лишь бы только не видеть этих кошмаров! Но, может, сомнамбула с виа дель Фьоре Россо сумеет избавить меня от них? Сумеет при помощи своего магнетизма повернуть время вспять и уверить меня, что страдания Розетты были не столь уж долгими и глубокими, что она нашла в Тунисе взрослую женщину, и та стала ей матерью, защитила ее…

Или, может, при помощи своего магнетизма сомнамбула сумеет заглянуть в будущее и прозреть судьбы Терезы и Лауры, а то и повлиять на них? Я готова заплатить куда больше пяти лир, лишь бы узнать, что, повзрослев, они будут счастливы или хотя бы проживут спокойную, безмятежную жизнь.

8

Переписать прошлое

Впустив клиентку, сомнамбула никак не ожидала, что, помимо пяти лир, та протянет ей еще и запечатанный конверт.

– От моего брата Антиоко, – объяснила синьора Маргерита Паис.

С тех пор как Офелия покинула Виброну и занялась своим ремеслом, она крайне редко получала запрос от мужчины. Большинство из них, в отличие от ее мужа, не верили в магнетизм. Или стыдились дать другим понять, что верят. В Доноре они избегали даже показываться в районе виа дель Фьоре Россо. А те немногие, кто все-таки к ней обращался, делали это по почте, зачастую даже подписываясь вымышленным женским именем. Поняв это, она возвращала пять лир, отвечая, что не может впадать в транс по просьбе лжеца.

Но кавалер Антиоко Паис, хоть и предпочел доверить письмо сестре, а не почте, притворяться не стал.

– Пять лир в конверте, – смущенно пробормотала новая клиентка.

«Вероятно, вопрос об исходе процесса интересен им обоим», – подумала Офелия.

Послеобеденные часы сомнамбула, по обыкновению, посвящала очным сеансам и лишь поздно вечером, проводив клиенток и поужинав, принималась вскрывать конверты и составлять письменные ответы, которые поутру сносила на почту Грека.

Однако в тот день других посетительниц не предвиделось и Офелия могла без спешки выслушать излияния синьоры Маргериты. Успев привыкнуть к историям всякого рода, на этот раз она даже растрогалась. Безучастное отношение клиентки к огромным богатствам, которые могли ее ожидать, озабоченность – спустя столь долгое время – судьбой похищенной девочки и неуместное огорчение, чтобы не сказать раскаяние в том, что не смогла защитить бедняжку, вызвали у сомнамбулы искренние восхищение и симпатию. Сколько раз самой Офелии доводилось, проникнувшись случаем одной из клиенток, тревожиться о ней, волноваться, когда та не давала о себе знать, и потом еще долго мучиться раздумьями… Безусловно, она искренне хотела бы обладать способностью читать прошлое и влиять на него. Но сейчас, впрочем как и всегда, могла притвориться – и никто не сумел бы распознать ее обман. Кому в Доноре были теперь знакомы обычаи тунисцев начала девятнадцатого века? Да и велика ли беда, если она обвинит бабушку похищенной девочки во лжи?

Притворившись, что входит в глубокий транс, Офелия пробормотала несколько бессвязных слов, будто бы по-арабски. Тихонько пропела нечто заунывное, напоминающее тунисские колыбельные. Заплакала, потом рассмеялась. Прижалась щекой к столешнице, сделав вид, что на минуту-другую уснула безмятежным сном. Наконец, вздрогнув, открыла глаза, утерла с покрасневшего лица пот и, протянув руки через стол, чтобы сжать кончики