Вильгельм Телль на новый лад. Бросок! Неудобные деньги. Дева в беде - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

любезно сказал он, опять поклонился в своей светской манере, сдвинул шляпу еще чуточку налево и, поприветствовав одну из страдающих дам вежливым «С вашего позволения, Мэйбл» (чем навлек на себя ее ледяной взгляд, к которому оказался совершенно нечувствителен), вышел вон, оставив по себе напряженное молчание.

Первой заговорила Мод.

– Пойду, пожалуй, – сказала она.

Слова эти вывели ее собеседника из ступора.

– Сейчас я тебе все объясню…

– Объяснять нечего.

– Это было… это мимолетное… это просто так… ничего…

– Пупсик! – прожурчала Мод и пошла к двери.

Он кинулся за ней.

– Одумайся! – взывал он. – Мужчины не святые! Это ерунда, чепуха!.. Нельзя же покончить… со всем… только потому, что я потерял голову?

Мод улыбнулась. Ей стало гораздо легче. Темный интерьер «Уголка» уже не нагонял тоску. Она готова была расцеловать эту неведомую Бэби за то, что своими мудрыми действиями она позволила с чистой совестью закрыть прискорбную главу.

– Ты потерял не только голову, Джеффри, – сказала она. – Ты потерял фигуру.

Она быстро вышла. В пылком порыве Джеффри бросился было за ней, но его остановили. Покидая «Уютный уголок», посетитель должен соблюсти некоторые формальности.

– С-с вашего разрешения, – произнес страдающий голос.

Дама, которую мистер Уиллоуби назвал Мэйбл (и ошибся, ее звали Эрнестиной), стояла рядом с листочком бумаги в руке.

– Шесть шиллингов два пенса, – сказала Эрнестина. Эти дикие слова отвлекли несчастного от главной темы.

– Шесть и два пенса за чашку какао и два бисквита? – вскричал он в ужасе. – Это грабеж!

– Шесть и два пенса, пожалуйста, – сказала атаманша с невозмутимым спокойствием. Это они уже проходили. «Уютный уголок» посещало немного посетителей; но с тех, кто посещал, сдирали по-крупному.

– Вот. – Джеффри достал полсоверена. – Некогда мне с вами ругаться.

Страдающая разбойница не проявила благодарности, словно уже совсем отрешилась от земного. Ей хотелось только покоя, да и времени, чтобы размышлять о трупе. Что плоть? Трава, не более. Нынче мы здесь, завтра нас нет. Но там, за дверью гроба, там – покой.

– Получите сдачу, – сказала она.

– К черту сдачу!

– Вы забыли шляпу.

– К черту шляпу!

Джеффри бросился вон, протиснув тело через дверь, и заковылял вниз по лестнице.

На Бонд-стрит машины шли направо, и машины шли налево. Гуляющие гуляли по тротуарам.

Но Мод не было.

В своем номере, в отеле «Карлтон», Джордж Бивен паковал вещи. Вернее сказать, он начал собирать их; последние же двадцать минут сидел на кровати, вглядываясь в будущее, которое представлялось ему чем дальше, тем все безрадостнее. В эти два дня он знавал такие приступы меланхолии, и с каждым разом становилось труднее их развеять. Теперь, перед лицом зияющего саквояжа, готового поглотить полагающееся ему содержимое, он всей душой отдался унынию.

Этот саквояж, со всей сопутствующей ему символикой расставаний и путешествий, как бы подчеркивал то обстоятельство, что он уезжает один в пустой мир. Скоро он окажется на борту лайнера, и каждый новый оборот двигателей будет уносить его все дальше оттуда, где должно бы всегда пребывать его сердце. В иные мгновения эта мысль была настолько мучительна, что перерастала в физическую боль.

Невозможно было даже представить, что каких-нибудь три недели назад он был счастливым человеком. Одиноким, да, может быть, но в каком-то расплывчатом, безличном смысле. Одиноким, но не тем одиночеством, которое терзает его теперь. Что ждет его впереди? Если говорить о триумфах, которые будущее может еще принести, то он, как сказал привратник служебного входа, «забурел». Всякий новый успех повторяет предыдущие, уже достигнутые успехи. Конечно, он будет работать и дальше, но…

Телефонный звонок на другом конце комнаты выдернул его в настоящее. Бормоча проклятия, он поднялся. Кто-то опять звонит – из театра, скорее всего. С тех пор. как он объявил, что уезжает в Америку субботним пароходом, они звонили без конца.

– Алло? – устало сказал он.

– Это Джордж? – спросил голос. Он звучал знакомо, но по телефону все женские голоса одинаковы.

– Да, Джордж, – ответил он. – Кто это?

– Вы меня не узнаете?

– Нет.

– Скоро узнаете. Я люблю поговорить.

– Билли, ты?

– Нет, это не Билли. Я – женского пола, Джордж.

– Билли тоже.

– Ну что ж, придется просмотреть свой список друзей женского пола.

– У меня нет друзей женского пола.

– Ни одного?

– Да.

– Странно…

– Почему?

– Вы сами сказали два дня тому назад, что я – ваш лучший друг.

Джордж сел. Он почувствовал, что у него нет скелета.

– Это… это вы? – Он запнулся. – Нет, невозможно… Мод?

– Ах, какой догадливый! Джордж, я хочу спросить вас. Во-первых, вы любите масло?

Джордж поморгал. Нет, это был не сон. Он только что ударился коленом о телефонный столик, и оно еще болело самым убедительным образом. Значит, он бодрствует.

– Масло? – переспросил он. – Это в каком же смысле?

– Ну ладно, раз вы даже не знаете этого слова, то все в порядке. Сколько вы весите, Джордж?

– Фунтов сто восемьдесят. Но я не понимаю…

– Подождите. – На том конце провода помолчали. – Это около тридцати стоунов, – произнес голос Мод. – Посчитала в уме. А сколько вы весили в прошлом году?

– Примерно столько же, я думаю. Я всегда вешу примерно одинаково.

– Это чудесно! Джордж!

– Да?

– Это очень важно. Вы бывали во Флориде?

– Был как-то раз зимой.

– Знаете вы рыбу, которая называется «помпано»?

– Да.

– Расскажите мне о ней.

– Это в каком же смысле? Ну, рыба. Ее едят.

– Я знаю. Подробности, пожалуйста.

– Да нет там никаких подробностей. Едят, и все.

Голос на другом конце провода одобрительно замурлыкал.

– Какая красота! Человек, который рассказывал мне о помпано, прямо ударился в лирику – петрушка, растопленное масло… Так, с этим разобрались. Теперь другое, тоже очень важное… Как насчет обоев?

Джордж прижал свободную руку ко лбу. Разговор был решительно непонятен.

– Не понял.

– Чего именно?

– Ну, я не уловил, что вы сказали. Мне показалось что-то вроде «как насчет обоев»?

– Так и было, как насчет обоев. Почему вы удивляетесь?

– Тут нет никакого смысла, – слабо сказал Джордж.

– Есть, есть! Я хочу сказать: как насчет обоев в вашей каморке?

– Где?

– В каморке. У вас должна быть своя каморка, свой кабинет. Иначе где вы будете работать? Так вот, мне видятся стены приятных, спокойных тонов. Скажем, светло-зеленые. И конечно, картины и книги. Да, моя фотография. Пойду и специально снимусь. Потом, рояль для работы, два-три уютных кресла. И… и все, пожалуй, как по-вашему?

Джордж сосредоточился.

– Алло? – сказал он.

– Почему вы говорите «алло»?

– Я забыл, что я в Лондоне. Надо было сказать: «Вы слушаете»?

– Я слушаю.

– Ну хорошо, тогда скажем так: что все это значит?

– Что именно?

– Все, что вы говорите.