Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Имеешь полное право, – говорит Джулия, вспоминая Хелен Руссо: та сочла был живительным резкий отказ этой молодой женщины от всякой претенциозности в разговоре.

– Свою-то малышку я, конечно, буду любить, – продолжает Санни, хмуро изучая стеллаж со шляпами, и кладет на живот ту руку, которая не засунута в рот.

– Непременно будешь, – подтверждает Джулия и – опять же с мыслью о Хелен – добавляет: – Но ты не тревожься, Санни, если не… сразу почувствуешь то, что в твоем представлении должна чувствовать.

– В каком смысле?

– В смысле… жаль, меня в свое время никто не предупредил, что не бывает… правильного взгляда на вещи. Или правильного чувства. Вполне нормально, если ты… ну, не знаю… если ты внушила себе, что чувствуешь не так, как все окружающие. Или не так, как тебе положено чувствовать.

– А у вас разве не было правильных чувств?

– Нет… я ожидала, что меня заполнит какая-то невероятная субстанция высшего порядка, причем в тот момент, когда я их увижу, но… нет. Мне пришлось как бы провести своего рода инвентаризацию. И от этого я стала чувствовать себя дико несостоятельной, поскольку не оказалась мгновенно на седьмом небе, как, похоже, все остальные. – Она осознала, что не проговаривала этого вслух почти двадцать лет, с того времени как доверилась Хелен Руссо. – Но это нормально. Все оказывается нормально. Конечно, я люблю своих детей. И я полюбила их обоих, безумно. Просто это случилось не сразу.

Она по-прежнему ощущает на себе взгляд Санни, но не понимает, что сейчас сделала, не перешла ли некие границы, сказав то, что сказала, не задела ли за живое эту молодую женщину, избранницу своего сына, и достигла ли хоть какого-нибудь результата, когда распиналась перед ней, как умалишенная, на театральной козетке.

– У меня были… трудные времена, – говорит она. – Когда Бен был маленьким.

Быть может, Санни уже в курсе. Ведь Санни наслышана про тот случай, когда она не приехала за Беном; не исключено, что ей известно и все остальное. Конечно, Джулия задавалась вопросом (пугающее любопытство на грани одержимости) о том, до какого предела Бен был откровенен и каким тоном излагал факты, и стала ли (или не стала?) ее предыстория связующим звеном для Бена и Санни подобно тому, как ее собственные рассказы об Аните стали таким звеном для Марка и для нее самой. Это – уникальное перекошенное всезнание, которое приходит с зарождением любви к другому человеку, это переполненный архив каждого когда-либо испытанного чувства: здесь все, что они сдали на хранение в искаженном или подлинном виде.

Она спрашивает намеренно мягко:

– Он тебе говорил?

Похоже, Санни взвешивает свой ответ.

– Он говорил, что вы с ним были близки. По-настоящему близки. Когда он был маленький.

В животе что-то екнуло.

– Да, были близки. Иногда до состояния клаустрофобии, так мне кажется.

– Ну да, я… – Санни колеблется. – В общем… это я к тому, что он напрямую не говорил, но я сама задумывалась… с учетом того, что у него проскользнуло, будто он за вас волнуется.

Не успевает она ответить – а что тут, собственно, ответишь? – как Санни торопливо продолжает:

– Наверное, я потому обратила на это внимание, что именно так всегда чувствовала. Возможно, сама додумывала.

– Нет, – через краткий промежуток времени говорит Джулия. – Нет, по-моему, это… довольно точно. Дети восприимчивы. Они схватывают… видит Бог… намного больше, чем я осознавала.

Дети, невзирая на свою эгоистическую слепоту, всегда насквозь видели неискренность, а Бен вдобавок оказался невероятным локатором тревоги у взрослых.

– Мне кажется, я стала лучше владеть собой лишь к моменту рождения Альмы, а с Беном я только училась. И вечно боялась оказаться от него вдалеке, а потому почти всегда была с ним рядом.

– И когда это закончилось?

– Ну, когда-то. В конечном итоге закончилось. Это был вопрос… достижения верного баланса, как мне кажется. А с Беном это было всегда чуть-чуть труднее, потому что он такой… Да ты уже сама его знаешь. Лучше, чем я сейчас. – Она произносит это через боль. – Бывает трудно понять, когда он нуждается в помощи или когда нагружаешь его сверх меры. Точнее, мне самой всегда было трудно это определить. С виду-то он всегда такой счастливый.

Они – семья, способная забывать, или во всяком случае изображать забывчивость; они – семья с унаследованной способностью к добровольной слепоте.

– Иногда это меня бесит, – говорит Санни. – Эта его сторона. Особенно в последнее время. Он убежден, что у нас все сложится бесподобно, однако не желает признать: мы еще должны постараться, чтобы все стало бесподобно, и свадьбы сами собой не планируются, и появляются какие-то люди… и новорожденные дети – с определенными ожиданиями, и нельзя просто… как бы… зарыться в свою диссертацию и рассчитывать, что вылезешь на все готовенькое.

Джулии неясно, каковы здесь правила, чью сторону ей следует принять или же лучше хранить материнскую мудрость и отвергать любое противостояние.

– Прошу заметить, – говорит Санни, – я знаю, что изрядная часть этой свадебной суеты смехотворна, но Бен просто… Он не осознает, чего стоит добраться из пункта «А» в пункт «Б». Никакого внимания к деталям. Можно с ним говорить типа шесть часов подряд, а он привяжется к одному или двум конкретным словам – и давай ими жонглировать. Вы меня понимаете? Когда на чем-то сосредоточен, он не замечает ничего вокруг. У него это от Марка? – спрашивает она и тут же мрачнеет. – Ой, извините, но, возможно, это от вас.

– Внимание к деталям у меня такое, что сыщик из убойного отдела позавидовал бы, – говорит она. – Или серийный убийца, как иногда выражается Марк. У Бена рассеянность от отца.

Эта черта всегда виделась ей более простительной у сына, чем у мужа, потому что трудно сказать, насколько перевернутая вверх тормашками веселость Бена выросла из необходимости противостоять тому мраку, который она привнесла в его детство. Сам себе утешитель, подобно обезьянке, получившей тряпичную куклу, – вот каков был ее малыш на заднем сиденье.

– Это, по-моему, своего рода самовнушенный оптимизм, который способен успешно маскироваться под… скажем, наваждение.

– Сочувствую, что вам было трудно, – говорит Санни. – Когда он был маленьким.

– Вот как, – от удивления она мнется. – Что ж… спасибо, Санни. Надеюсь, я тебя не огорчила.

– Нет-нет-нет, не огорчили, – настаивает Санни. В ее голосе опять звучит живость, энергия, которая явно приносит удачу. – Меня это увлекает по большей части. Впервые в жизни я чувствую, что делаю ровно то, что призвана делать, вместе с человеком, с которым призвана это делать. Я счастлива настолько, что начинаю жалеть… даже не знаю… себя прежнюю. Это безумие?