Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Джулс… – сказал Марк, который обернулся напуганным юнцом, наблюдая, как она корчится и бранится. – Ну ладно, милая. Пусть они тебе чего-нибудь дадут, бога ради, не противься, пожалуйста.

До этого момента ее подгоняла мантра, которую она не могла выкинуть из головы, мантра, которая заставляла ее отмахиваться от акушерок, предлагавших ей демерол. Голос ее матери в телефоне: «Соглашайся на все снадобья, какие тебе предложат, и Бога моли, чтобы это был мальчик». Джулия сама не верила, что можно так настырно цепляться за какое-то ребячество в совсем не ребяческом деле – когда рожаешь ребенка, но выходило, что она, вспоминая материнские советы, что есть сил им противилась, хотя легче было бы умереть.

– Это пытка, Джулс. Невыносимо видеть, как ты мучаешься.

Точку наконец поставил страх в голосе мужа.

– Ладно, – выдавила она, уже не состоянии спорить с Марком по поводу собственного психического здоровья. – Ладно, давайте, что там у вас, мне без разницы.

Но анестезиолог был занят, а время тикало, как сообщила вновь прибывшая акушерка в форме хирургической медсестры (с портретом кенара Твити), чья рука теперь тоже проникла во влагалище Джулии.

– Финишная прямая, – заявила медсестра, и после этого память Джулии затуманилась по краям; она предполагала, что у Марка воспоминания более четкие, но не имела желания его расспрашивать; она не планировала когда-либо к этому возвращаться и сейчас уже поклялась, втайне от него, что больше на это не пойдет, что их судьба – остаться семьей из трех человек, потому что теперь – опять, опять не оправдав ожиданий – понимала: сил больше нет ни на что.

Впервые увидев младенца, она почувствовала, как ее мозг лениво перекалибровывается, чтобы постичь этот, казалось бы, непостижимый образ: то ли конская голова на человеческом торсе, то ли дерево вверх тормашками. Что это было за чудо, откуда оно взялось и почему все остальные в операционной выглядели столь эйфорически счастливыми, даже медсестра с кенаром Твити, которая уж точно изо дня в день видела новорожденных?

А она лишь неотрывно вглядывалась, позволяя всему, кроме Бена, так же туманиться по краям, поскольку все, кроме Бена, вдруг сделалось чересчур громоздким для восприятия.

37

Она ни на миг не сомневалась, что Санни проигнорирует полученное от нее сообщение, как поступают ее родные дети, но сразу получила целую серию ответов с количеством восклицательных знаков, намного превышающим четыре: «КМК, очень вовремя», и «завтра вы свободны», и «караул!!!!!!!». И примерно семнадцать эмодзи-невест поверх кортежа полицейских автомобилей. Она соглашается, несколько озадаченная такой реакцией, за неделю до свадьбы поехать вместе с Санни на переделку платья.

– На прошлой неделе оно мне было как раз, – объясняет Санни, ожидая рядом с Джулией на обитой штофом театральной козетке в маленьком хипстерском бутике в Бактауне, а не в огромном кичливом салоне для невест, как ожидала Джулия. – Сидело идеально. Не понимаю, как оно… так вот просто, за одну ночь? Я поделилась с бывшей соседкой по комнате, а она спросила, нельзя ли ей позаимствовать у меня купальники для поездки в Грецию, поскольку они на меня больше не налезут. Это, во-первых, отвратительно: кто будет носить пляжные вещи после другого человека?

– Отвратительно и… бестактно, разве нет? – Джулия сама удивлена, что испытывает желание защитить Санни, которая, как она замечает, имеет привычку грызть ногти.

– Вот именно, – говорит Санни. – Получается вроде как не фонтан быть единственной беременной среди всех подруг. А может, дело не в беременности. Может, тут все смешалось: кому охота под конец учебного года торчать тут семь часов, пока мне будут перешивать платье, – с досадой выдыхает Санни. – Извиняюсь. Просто я не в настроении…

– Что? Это действительно займет семь часов? – Джулия не верит своим ушам и отмечает, что Санни куда больше нравится ей «в настроении». – Мне же надо заехать домой, вымыть голову.

Но Санни смотрит на нее непонимающе, да к тому же с признаками паники, и Джулия начинает думать, что винить ее нельзя, начинает думать, что не давала Санни абсолютно никаких оснований разглядеть в ней чувство юмора, или терпимость, или, видит Бог, элементарную человеческую порядочность.

– Шучу, – говорит она. – Времени у меня – вагон.

Санни держит у себя на коленях папку-планшет с толстой стопкой бумаг, исписанных ее небрежным петлеобразным почерком всех цветов, с подчеркнутыми заголовками «жесткие дедлайны» и «нематериальное» и «еда!!!», позволяющими скрытно заглянуть в наиболее тревожные закоулки ее сознания, но, как обнаруживает Джулия, не совсем беспрецедентные: не столь уж отличные от закоулков ее собственного мозга времен младенчества Бена, когда она, лежа в постели, составляла похожие списки, убеждая себя, что дотошным перечислением необходимых дел можно компенсировать свое нежелание к ним приступать.

– Мы уже заканчиваем, – обращается к ним через весь магазин суровая женщина, которая закалывает булавками платье немыслимо рослой кареглазой брюнетки, похожей на любительницу конных походов, в школьные годы наверняка третировавшую новичков, когда ночевала у подруг.

– Еще раз спасибо, что со мной приехали, – говорит Санни. – Бен сказал, такие вещи у вас клево получаются.

– Такие вещи, как?..

Санни пожимает плечами.

– Подбросить.

Что это значит, размышляет она: клево получается подбросить? Раньше как-то по-другому говорилось.

– Приехать вовремя. Нарисоваться, такой был смысл. Вы с Марком сто очков вперед моим родителям даете в таких вещах. Бен говорит: самое плохое, что вы ему за всю жизнь сделали, – это один раз забыли из детского сада забрать.

Это странным образом ее поражает, как птичка, приземлившаяся к ней на плечо.

– Что?

У Санни на лице отражается занятная смесь: как будто девушка пытается изображать веселье, выглядеть веселой, но на первый план прорывается раздражение.

– У нас зашел разговор… ну… о чем-то, о родителях, и я ему рассказывала про всякие ужасающие вещи, которые слышу от мамы, а Бен… то есть он смог припомнить только один неприятный случай. Он был в детском саду, а вы опоздали, и ему пришлось сидеть на скамье в коридоре, где воняло резиновыми сапогами, под присмотром училки по рисованию, которая… типа… изводилась без курева и на нем срывалась, но в конце концов подъехал Марк, и Бен подумал, что вы умерли, но, как оказалось, вы просто забыли. Или нет… не знаю, может, в пробке застряли или типа того, а ему было годика четыре, что ли, – кто вообще знает, что на самом деле…

– Такое было, – подтверждает она, и Санни с любопытством поворачивается на звук