Всё как всегда - Клэр Ломбардо

у нее тревогу; проведя два месяца в квартире вместе с мужем и грудным ребенком и утратив способность по-настоящему их видеть, она тем не менее находила в них утешение. После выписки из роддома к ним на неделю приезжали его родители; периодически их кто-то навещал, принося с собой пару крошечных носочков и сомнительные запеканки. Джулия отправила матери небольшой конвертик с фотографиями, которому, как она надеялась, не грозил возврат за отсутствием адресата. В остальном это были просто они, их маленькая семья, и было в этом что-то милое, хотя временами казалось, что они живут в бункере. В присутствии новорожденного время текло по-разному, недели состояли из минут, а часы, часы и часы – из вчерашних и завтрашних дней.

Однажды вечером они с Марком и Беном пошли гулять на пляж Лойола-Бич: у Марка на груди была сумка-кенгуру, и оба шлепали босиком по ледяной мартовской воде, неся туфли в руках. Марк приступил к работе, а ей предстояло в следующем месяце вернуться в библиотеку Гарольда Вашингтона, что расценивалось то как «совсем скоро», то «еще не скоро». Зачастую ей не терпелось туда вернуться: к взрослым разговорам, к одежде без корок засохшей слюны, даже к знакомому запаху свежей мочи в автобусах Чикагского транспортного управления, но стоило ей посмотреть на Бена, который стукался головкой об отцовскую грудь, смыкая отяжелевшие веки, – и она чувствовала, что просто умрет, если когда-нибудь перестанет на него смотреть. Тогда еще случались эпизоды настоящей радости, сусликами выскакивавшие откуда-то из-под земли; случались моменты, когда она смотрела на Бена – и за него влюблялась в этот мир и во все то, что он мог предложить. Странное ощущение – но она слишком нервничала, чтобы докапываться до истины, поскольку, как показывает время, чем пристальнее рассматриваешь вещи, тем яснее видишь, чего им недостает.

Порой у нее возникало такое ощущение, будто она случайно избежала опасности, выскользнув из самолета, куда подложили бомбу. До рождения Бена она гнала от себя мысли о страшных ловушках и о детях с жуткими недугами: ведь иные никогда не спят, или без умолку плачут, или носят в себе темные стороны, только и ждущие, как бы вырваться наружу. Но вместо этого она получила чудесного беспроблемного малыша, возможно лучшего в истории, как формулировала это про себя; она любила его так истово, так смятенно, что иногда сомневалась, все ли с ней в порядке, ведь это же пагубно – так любить другого человека, которому не на пользу ее одержимость. Но она ничего не могла с этим поделать, и, поскольку ее любовь к нему соседствовала с отсутствием инстинктивных навыков ухода за ребенком, она полностью посвятила себя укреплению их близости, невпопад напевая ему: «Тенистая аллейка – все туда хотят» – и подхватывая его на руки всякий раз, когда была ничем не обременена, а порой даже при наличии другой ноши; она научилась одновременно решать несколько задач и делать едва ли не все за компанию с сыном. Она чувствовала, что должна нутром распознавать его потребности, но естественным образом добиться этого не могла и потому все время была на взводе, подгоняла сама себя, сжималась, готовясь к худшему, хотя оно ни разу не наступило; а малыш оставался покладистым и невозмутимым, большеглазым и спокойным, глядел на нее с каким-то умиротворением, иногда переходящим в безропотность, и в такие моменты она беспокоилась, что непреднамеренно делает ребенка заложником материнской тревоги, а он подавляет свои инстинкты, лишь бы уберечь ее от потери рассудка.

«Все хорошо» – эту фразу она чаще всего говорила Бену, переходя на шепот и повторяя, как заклинание: все хорошо все хорошо все хорошо, в равной степени для себя и для него; иногда, если дома никого больше не было и он засыпал, она бубнила это по привычке, как по привычке раскачивала бедрами при ходьбе, даже не держа его на руках.

Марк свободной рукой обхватил ее за талию, будто рядом с ним оказалась боязливая кошка; они мало-помалу осваивали прикосновения, стараясь перенести частицу своей любви к ребенку на отношения друг с другом. Джулия неловко прильнула к нему.

– Аккуратно, – сказал он, обводя их вокруг разбитого стекла.

Они остановились у скамейки, чтобы обуться, и по дороге к дому на улице Эстес он взял ее за руку. Сжав ему ладонь, она не сводила с него внимательного взгляда у перехода через Эшленд-авеню. Он стал похож на себя прежнего – на того Марка, с которым она познакомилась три года назад, когда он провожал ее на работу, но сейчас он высвободил руку, чтобы поправить воротничок сыновнего джемпера.

От Марка не укрылся ее взгляд.

– Что?

– Ничего, – ответила она.

Через квартал они уже по-приятельски болтали про обитавшего по соседству бездомного кота (тот, даром что потерял хвост, каким-то чудом прекрасно держал равновесие), когда в пределах видимости появилась женщина, сидящая на ступенях их дома.

– Ну надо же, – сказала Джулия, помедлив на тротуаре в половине квартала от дома.

– Ты его видишь? – заинтересовался Марк, озираясь в поисках кота, и единственное, что ей оставалось, – это покачать головой, хотя он на нее не смотрел, но и не останавливался, так как они все еще держались за руки.

– Кто это? – тихо спросил он, заметив женщину на ступенях, которая вдруг встала и подняла руку, чтобы помахать.

– Я подумала, вы просто звонка не слышите, – сказала Анита.

– Это?.. – спросил Марк, и Джулия кивнула.

– Не беспокойтесь, я ненадолго, – произнесла Анита, как будто высказав какое-то туманное пророчество, и погладила стоящую рядом сумку. – Проездом.

– Что ты… здесь делаешь?

Мать устремила на нее долгий, оценивающий взгляд.

– Да вот еду на пару дней в Коламбус утрясти кое-какие дела, – объяснила она. – Веришь, нет: я там больше десяти лет не бывала.

Дочь не сказала, что охотно этому верит, и не выдала своего удивления при виде разъезжающей в одиночку матери – ее родной матери, которая всегда оставалась домоседкой, пока Джулия не ушла из дома. Материнская сума представляла собой безвкусный, вызывающе яркий брезентовый баул, какой выбрал бы для себя ребенок, вознамерившись пуститься в бега.

– Ты не собираешься кому-нибудь меня представить? – спросила Анита.

– Извини, – сказала Джулия. – Я… Марк, это моя мама. Мама, это мой… Марк.

Марк отпустил Джулию, чтобы пожать руку Аните.

– Замечательно – наконец-то мы с вами познакомились, – сказал он.

– Да, – только и ответила ее мать, впиваясь в него глазами, как это сделала Джулия три минуты и один квартал тому назад, когда ничто не предвещало сюрпризов.

Ее мать оказалась здесь. На ступенях ее дома, перед ее входной дверью обменивалась рукопожатием