Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Господи, Франсин.

– Ты ничего плохого не сделала, – продолжает Франсин. – Просто было такое впечатление, будто тебе плевать и на дом, и на детей, и… ну на все, что мне было дорого. Проведя с тобой два часа, я начала сомневаться в каждом принятом мной решении, притом что все они были плодами долгих раздумий, притом что меня все они устраивали.

– Я не имела… у меня и в мыслях не было этого добиться. Заставить тебя так переживать.

Франсин встречается с ней глазами.

– Я знаю, Джулия. Это было сто лет назад. Мы были немногим старше, чем сейчас мои девочки; с трудом верится, да? И, мне думается, было бы лучше, окажись Лайла больше похожей на тебя тогдашнюю, чем на меня тогдашнюю. Менее зажатую, более смелую.

– В тот вечер по пути домой мы с Марком едва не разбежались.

Франсин поднимает на нее глаза – похоже, с искренним удивлением.

– Марку небезразличны такие моменты, – продолжает она. – То, что у вас происходило, чем вы занимались. И я… как мне кажется, хотела быть к ним небезразличной. Или чувствовала, что мне вроде положено быть к ним небезразличной, но у меня не получалось даже вид сделать. Мне никто не объяснил правила игры. А ты как будто бы знала их априори. Если честно, ты опустила меня – ниже некуда.

Это не совсем правда, не так точно. Ее самооценку понизил не дом и не ловушки взрослой жизни, а излучаемая Брейди и Франсин жизнерадостная, несгибаемая уверенность. Ничто так ее не пугало, как общество людей, которые точно знают, чего хотят от жизни и что надо сделать, чтобы это заполучить.

– Я считала своим долгом опекать Марка, – признается Франсин. – Точнее, его… сердце – кажется, так. Он настолько… даже не хрупкий, а… чувствительный. Хороший. Эмоционально щедрый. И я видела, как ты ему нравишься; он с ума по тебе сходил. Но насколько тебе, в свою очередь, нравится он – этого я оценить не могла. По крайней мере, вначале.

– Понятно. – Джулия слабо улыбается. – Я тоже не могла.

– Я просто беспокоилась, как бы ему не пришлось страдать. Мы никогда не оставляли друг друга без внимания. Но ведь… Что ж. Я знала… Пойми, когда я хорошенько пригляделась к вам вместе, мне стало понятно, что ты… захватила его целиком. Стало ясно, что ты ему подходишь.

И тут ей хочется (наконец, наконец) выяснить то, что она годами собиралась узнать о том дурацком, идиотском детском празднике: что конкретно увидела Франсин, и какой вывод сделала из увиденного, и как это изменило ее мнение. Остался ли тот случай между ними согласно ее заверениям, имел ли он какое-то отношение к тому, что она порекомендовала свою подругу-психолога. На безопасном расстоянии в почти двадцать лет она хочет спросить, не проболталась ли Франсин о Натаниэле Руссо.

Но Франсин, не дав ей задать вопрос, продолжает.

– Еще хотела тебя поблагодарить, – говорит она. – За то, что проявила такое… понимание в отношении… Ну. Всего этого. Я люблю своего мужа, но просто существуют такие вещи, которые либо обговорены раз и навсегда, либо никогда не обсуждались, а потому лишены контекста. Мы осваиваем различные языки, правда? И бывают случаи, когда нам не хватает словарного запаса. Вышло так, будто я растеряла способы заставить Брейди меня слышать. Но Марк мне помог разобраться, что происходит в моей собственной голове. Насколько легче сбежать от ситуации, чем попытаться ее исправить, но зато, если уж тебе под силу ее исправить… то в конечном итоге ты становишься еще сильнее, верно? Так должно быть. Вы с Марком оба это сделали.

Краткое мгновение уходит у Джулии на то, чтобы все это улеглось в ее сознании, но даже когда все улеглось, она еще не полностью все осмыслила, потому как задавалась вопросами не о том. Вот тогда-то наступает потрясение; в этот момент, сейчас, когда отрываешь от гороха стебельки и видишь, как они скручиваются в тугие пружинки, наступает настоящее возмездие, десятая часть от того, что должен был почувствовать Марк в тот день, когда она позвонила с заправки, – об этом, очевидно, и говорит Франсин: о том дне, когда она почти разрушила все до основания, о дне, который, как она думала все это время, остался между ней и ее мужем.

Ее так тревожило, не проболталась ли Франсин, что она упустила главное: это Марк поехал к Франсин и все ей выложил.

Франсин, похоже, заметила удивление Джулии.

– Послушай, – говорит она. – Я не имела в виду…

– Он тебе рассказал? Что между нами произошло?

У Франсин такой вид, будто ее терзают адские муки.

– Ну, – произносит она, – ему всего лишь требовался хороший слушатель, Джулия.

В этом, конечно, кроется суть, когда заходишь так далеко, как случилось у нее с Натаниэлем Руссо: ей не дозволено сейчас ощущать эту раскаленную добела ненависть под ложечкой. Она заслуживает этой боли, но все равно у нее перехватывает дыхание. Лицо Франсин искажается сочувственной гримасой; Джулию тянет дать ей в зубы.

– Нам удается… годами выслушивать друг друга, – продолжает Франсин. – Разве у тебя нет никого для этой цели?

– Конечно есть, – говорит она рассеянно, совсем как в школе, когда обманывала, чтобы подстроиться: «Конечно, я целовалась с мальчиком», «Конечно, у меня есть папа».

Но никого такого у нее нет и никогда не было, за исключением тех нескольких месяцев двадцать лет назад.

– Я только хочу, чтобы ты знала, – продолжает Франсин, – я не звала его в дом моих родителей.

Это привносит особую болезненность, которую Джулия всегда ассоциировала с предательством; которую она с семнадцати лет не испытывала ни разу – это ужасное, нестерпимо болезненное предательство, достигшее апогея. Лицо у нее немеет, и она смотрит в сторону Франсин, но единственное, на чем фокусируется, – это надпись «Marchesi di Barolo» за головой женщины.

«Христом Богом клянусь, – сказала она Марку, когда впервые это увидела, – у нас в доме никогда не будет никакого винного декора».

И тогда он рассмеялся ее шутке; по пути сюда этим вечером он смеялся ее рассказу о коллеге, которая возомнила себя тайным сайентологом; он продолжал жить как обычно в течение бог весть какого времени, не сказав ей, что встречался с Франсин Граймс (что бы это ни означало, мать твою, но выбор смыслов, по сути дела, невелик) в доме ее родителей.

– Я продолжала настаивать, что у меня все хорошо, – объясняет Франсин, и Джулия, будь у нее такая возможность, сбросила бы ей на голову наковальню, – но… это было не